Арфа Королей - Вячеслав Бакулин

Все заканчивается внезапно. Палыч издает тоскливый полустон-полувой, переходящий в какую-то обреченную, без огонька, матерную тираду. Юлька чувствует, что ее больше не прижимают к столу, но еще несколько мгновений лежит, до конца не веря, что пытка закончилась.

– Хватит телесами сверкать! – устало говорит старик. – Вот же проститутка, а! Слышь?! Одевайся и вали отсюда на…!

Одним движением натянув трусики с джинсами и застегнув только одну пуговицу, Юлька оборачивается к подонку. Слизывает кровь с прокушенной губы и ровным голосом напоминает:

– Печенье.

– Печенье, печенье… Заладила как попугай… Что, мать с отцом «пожалуйста» говорить не научили, когда просишь?

– Я тебя… не прошу! – щурясь, цедит Юлька сквозь зубы.

Рука Палыча тянется к торчащей из-за пояса рукояти «макара», но внезапно хозяин продмага, словно разом постарев еще лет на десять, устало машет куда-то вправо:

– Там, в коробке. Вторая полка. Бери и проваливай.

Юлька не бежит, нет. Делает вперед шаг, другой. Вот и коробка. Рядом зачем-то лежит молоток с длинной ручкой ядовито-желтого цвета. Юлька запускает в картонное нутро обе руки. Под пальцами шуршит и похрустывает. Маленькие полупустые пакетики. И легкие. Совсем-совсем легкие.

– Это. Чипсы. А мне. Нужно. Печенье, – Юлька словно выплевывает каждое слово. Смотреть на Палыча нет сил.

– А мне насрать, что там тебе нужно, – доносится от стола. – Не хочешь чипсы – бери, вон, сухари. Ванильные. Еще сушки есть. С маком или с солью. А печенья нет. Не завезли, прикинь?!

Последнее почему-то кажется Палычу очень смешным. Он булькающе хохочет, запрокинув голову и прикрыв глаза. А Юлькины пальцы ложатся на обрезиненную рукоять молотка…

* * *

… – И вот понимаете, Юлечка, мы с Лизой остались совсем одни, – размахивая руками, продолжает рассказ Николай Федорович.

Видно, что пожилой мужчина истосковался по общению. Кажется, ему решительно все равно, что Юлька отвечает односложно, а то и вовсе мычит что-то, сосредоточившись на рукоятках тяжеленной строительной тачки и асфальте впереди себя. Один раз Юлька, увлекшись разговором, зазевалась, вихляющееся колесо налетело на камень, в результате чего половина груза оказалась на земле. Николай Федорович, всплеснув руками, принялся собирать, что-то причитая. Юльке он не сказал ни слова, но смотрел так, что щеки и уши ее мигом вспыхнули от стыда и горели всю дорогу, несмотря на холодный ветер.

С Николаем Федоровичем Юлька встретилась на углу Космонавтов и Нижегородской. Он со своей тачкой едва тащился по узкой полоске тротуара, делая частые остановки и тяжело дыша. Высокий, сутулый, с очень морщинистым темным лицом, украшенным выдающимся носом, на котором кривовато сидели очки с толстенными стеклами. Лба не было видно из-за низко надвинутой вязаной шапки неуместно-жизнерадостного в этом царстве серости розового цвета. Кажется, женской. Его плащ оттенка кофе с молоком лет двадцать назад явно был последним писком моды, да и сейчас выглядел весьма опрятным. Даже аккуратно пришитую на рукаве заплатку старательно подобрали почти в тон. А что больше всего добило Юльку – галстук. Узенькая темно-синяя «селедка», видневшаяся на груди мужчины. В нашем! Долбаном! Мире!

– Здравствуйте, девушка! – откашлявшись, обратилось к ней это чудо. – Скажите, не могли бы вы проводить меня? Тут не очень далеко. Я заплачу.

Теперь Николай Федорович продолжает:

– Вы не подумайте ничего такого, мы привыкли. В конце концов, моя мама пережила Блокаду. Сейчас условия все-таки несравнимо лучше…

Юлька стискивает зубы, чтобы не ответить чего-нибудь резкого. О Блокаде она, разумеется, знает, но люди тогда не вымирали от неведомого вируса целыми городами, исходя рвотой и кровавым поносом, раздирая ногтями плоть, покрытую гноящимися язвами. Так что нет у него никакого права решать, что лучше, а что хуже. И ни у кого нет!

… – Разве что без лифта на четвертый этаж тяжеловато бывает, да. Знаю-знаю, вирус особенно стоек на высоте. Вы вот, например, в подвале живете?

Юлька молча кивает, глядя на дорогу и только на дорогу. В результате чего ухитряется в самый последний момент разминуться с открытым канализационным люком.

– Лиза тоже предлагала мне поначалу. Но я сказал: зачем? Мы с тобой уже старые, чему быть, того не миновать. Когда столько лет жил как человек, поздновато напоследок учиться жить как крыса…

Без лифта и впрямь оказывается очень тяжело. Пока Юлька, навьюченная как ишак, преодолевает пять лестничных пролетов старой архитектуры с высокими ступеньками, с нее сходит семь потов, а мышцы начинают противно подрагивать уже ко второму. Уронив на пороге нужной квартиры полосатые «челночные» сумки, Юлька прислоняется к дверному косяку, тяжело дыша.

Из глубины квартиры до нее доносится нежное воркование:

– Лизочек! А вот и я! Как ты, моя милая? Да, задержался немного, ты уж прости меня, дружок. Зато столько всего нашел! Сейчас вскипячу водички, покушаем, попьем чайку. А пока я то да сё, хочешь печенья? Ой, последнее осталось. Но ты кушай, кушай, не стесняйся. Я же знаю, ты любишь…

Не успевают отзвучать эти слова, а Юлька уже внутри квартиры. От ярости перед глазами мечутся багровые пятна. Пистолет она держит обеими руками, как американский полицейский, но ствол все равно ходит вверх-вниз.

– Дай сюда!

Такая же морщинистая, как и муж, старушка на древней кровати с «панцирной» сеткой и полированными стальными шариками по углам вскрикивает, не донеся до рта темно-коричневый кружочек. Овсяное.

– Юлечка, что вы делаете?! Сейчас же уберите оружие! Лиза! Лиза, что с тобой?! Лиза, тебе плохо?!

Печенье падает на пол и катится куда-то в угол. Старушка хватает воздух посиневшими губами, как выпрыгнувшая из аквариума рыбка, хрипит. Глаза ее закатываются. Юлька не видит всего этого. Не видит Николая Федоровича, упавшего на колени перед кроватью, заламывая руки. Бросив пистолет на круглый стол посреди комнаты, она ищет укатившееся печенье. Наконец находит его, и ее торжествующий возглас сливается с другим, полным невыразимого горя:

– Боже мой, Лиза! Лизочка! Зачем? Заче-е-ем?!

Позабыв о пистолете, Юлька выбегает прочь, пряча драгоценность в нагрудный карман куртки. Между третьим и вторым этажом она слышит сухой одиночный выстрел.

* * *

Анна приехала сюда откуда-то из Молдавии. Работала в строительной бригаде маляром. Говорит, нравилось. Деньги почти все отсылала домой, маме и младшим братьям. Здесь же родила Мишку. Где его отец? Пожимает плечами: «Где-то». И беспечно добавляет: «Знать бы еще, кто он».

Анна и Мишка направляются к Окружному шоссе. Хотят уйти из города и попытаться вернуться домой. Или еще куда-нибудь, где нет заразы. Ведь рабочие руки везде нужны, правда? Да и Мишка