Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Ближайшая машина ДПС стояла в десяти метрах, и рядом с ней — капитан. Крупный, плечистый, в расстёгнутом бушлате, с лицом, красным от мороза и нервов, и рацией. Он орал в неё, перекрывая шум генератора и сирен, и слова его разлетались паром в холодном воздухе.
— … подкрепление на сто восемьдесят шестой! Повторяю, нужны ещё две бригады, у нас тут…
Я перехватил его за локоть. Крепко, не церемонясь — так хирург перехватывает руку ассистента, потянувшегося не к тому зажиму.
Капитан дёрнулся. Развернулся ко мне, и в глазах его вспыхнула та мгновенная, жёсткая злость человека, которого оторвали от работы в критический момент.
— Гражданский! — рявкнул он, и кадык дёрнулся от ярости. — За оцепление, живо! Не мешай работать!
Он уже замахнулся рукой, чтобы стряхнуть мою ладонь с локтя. Кисть у него была широкая, тяжёлая, привыкшая к дубинке и наручникам.
Я не отпустил. Посмотрел ему в глаза.
— Слушай меня внимательно, капитан. Я мастер-целитель Разумовский. Водитель этой фуры не уснул за рулём. Он отравлен мощнейшим нейротоксином.
Капитан осёкся. Рот закрылся. Взгляд скользнул по моим рукам — перепачканным кровью и сажей, исцарапанным битым стеклом, с содранной кожей на костяшках.
Потом по лицу. Грязному с красными от ветра глазами, но абсолютно спокойному. Не гражданскому.
Титул сработал. В иерархии Империи мастер-целитель — величина, с которой не спорят даже офицеры при исполнении. Это не просто лекарь — это ранг, подтверждённый Гильдией, несущий юридический вес и подразумевающий полномочия.
Понятно, что я не мог командовать полицией. Но и они понимали, что я не прост.
Я видел, как менялось его лицо. Секунда и багровая злость уступила место бледной, осознанной тревоге.
— В течение последних двадцати минут от кафе «Уют» по трассе ушли ещё четыре фуры, — продолжил я, не давая ему вставить слово. — У их водителей прямо сейчас в крови бомба замедленного действия. Через пять-десять минут у них начнутся судороги и отключится мозг. Перекрывай М-12 в обе стороны. Объявляй план «Перехват». Ищи длинномеры. Если не остановите их сейчас — у тебя на участке будет ещё четыре таких мясорубки.
Я кивнул в сторону перевёрнутой фуры, раздавленного микроавтобуса и дыма, поднимавшегося над перекрёстком.
Капитан побледнел. Цвет лица сменился за полторы секунды — от красного к серому, как меняется кожа при острой гипотензии. Он посмотрел на фуру. На микроавтобус. На тела, лежавшие на обочине под серебристыми одеялами, которые спасатели уже начали раскладывать. Потом обратно на меня.
И поднёс рацию ко рту.
— Всем постам на трассе М-12! Перехват грузового транспорта! Длинномеры, вышедшие из зоны сто восемьдесят шестого километра за последние тридцать минут, в обоих направлениях! Останавливать принудительно, водителей не выпускать из кабин до прибытия медиков! Повторяю…
Я не стал дослушивать. Развернулся и побежал обратно, к зоне поражения, где гидравлика МЧС уже надрывно гудела рядом с микроавтобусом и где шестеро зажатых людей ждали, пока кто-нибудь вытащит их из металлического гроба, не убив при этом.
Спасатели работали быстро. Бензогенератор насосной станции ревел, выбрасывая из выхлопной трубы сизый дым, и тяжёлые гидравлические кусачки — «челюсти жизни», как их называли на жаргоне, — уже лежали на земле рядом с микроавтобусом. Командир расчёта, широкоплечий мужик в оранжевом шлеме с визором, примерялся к смятой передней стойке, выбирая точку реза.
Я подлетел к нему в тот момент, когда он уже поднял кусачки, и ухватил его за плечо. Рука легла на жёсткий негорючий комбинезон, и спасатель обернулся — недоумённо, настороженно.
— Стоп! — выдохнул я. — Стой. Мужиков на заднем ряду не резать!
Командир опустил кусачки. За визором шлема блеснули серые, внимательные глаза — глаза человека, привыкшего работать в условиях, где секунда промедления стоит жизни, и потому крайне нетерпимого к тем, кто эти секунды отнимает.
— Целитель, нам их доставать надо, — произнёс он с тяжёлой, профессиональной хрипотцой. — Они там зажаты намертво.
— У двоих есть риск синдрома длительного сдавливания, — сказал я, и говорил быстро, но чётко, как диктуют назначения по телефону: ни одного лишнего слова, каждое на вес. — Ноги раздавлены металлом уже больше получаса. Мышцы начали отмирать и выделяют токсичный белок — миоглобин. Пока металл давит, яд заперт в ногах. Если сейчас разожмёте стойки и снимете давление — миоглобин хлынет в кровь. Через час их почки откажут. Через два — остановится сердце от гиперкалиемии. Они умрут у вас на руках, понимаешь?
Командир молчал. За визором шло вычисление — я видел это по тому, как сузились зрачки и дёрнулась челюсть. Спасатель привык к простой формуле: зажало — режь — доставай. Я ломал эту формулу, вставляя в неё переменную, от которой зависело, спасёт он людей или убьёт.
— И что предлагаешь? — спросил он наконец, и в голосе его лязгнуло железо. — Оставить их там?
— Режьте крышу, — ответил я. — Срезайте двери. Делайте доступ. Но давление с ног снимать только по моей команде. Сначала мы вольём в них по два литра физраствора, чтобы разбавить кровь и запустить диурез. Наложим жгуты выше места сдавливания. Только потом — разжимайте. Медленно. Посегментно. Сантиметр за сантиметром.
Командир посмотрел на меня. Потом на микроавтобус. Потом кивнул — коротко, по-военному.
— Расчёт! — гаркнул он, развернувшись к своим. — Крышу режем! Двери режем! К нижним стойкам не лезть, работаем сверху! Давайте болгарки!
Взвизгнули диски. Искры полетели в туман оранжевым фонтаном, и стальная крыша микроавтобуса начала расходиться, как вскрываемая грудная клетка при торакотомии. Металл визжал, скрежетал, и срезанные куски падали на асфальт с глухим лязгом.
Я убедился, что спасатели поняли задачу, и крикнул фельдшерам из петушкинской бригады:
— Физраствор! По два литра на каждого из зажатых! Максимальная скорость инфузии! И жгуты — готовьте, широкие, на оба бедра!
И в этот момент сквозь визг болгарок, рёв генератора и вой сирен — сквозь весь этот индустриальный хаос — прорезался крик.
Не из микроавтобуса. Издалека, от легковушки у бетонного столба.
— Илья!
Голос Вероники. Сорванный, хриплый, звенящий тревогой, которую я научился различать за годы работы в реанимации. Тревога не за себя, а за пациента.
— Бабушке хуже! Дренаж забился кровью, сатурация падает!
Я обернулся. У разбитого универсала стояла Вероника — она прибежала с кафе, когда увидела масштаб катастрофы, оставив тамошних пациентов на третью скорую. Руки в крови, лицо белее бинта, волосы прилипли к вискам. Рядом, внутри машины, бабушка хрипела, и хрип этот я слышал даже отсюда — влажный, булькающий, с
