Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский

— Микроавтобус… — Фырк замолчал на мгновение, и по нити привязки просочилось что-то, чего я от него не ожидал: физическая дурнота. — Там мясо, двуногий. Передние два ряда… не хочу описывать. Но шестеро дышат. В задней части. Зажаты, стонут, но живые.

Шестеро. В зажатии. Без гидравлических ножниц не достать.

Я побежал к легковушке у столба.

Тёмно-синий универсал обнял бетонный столб с такой силой, что передние стойки сложились внутрь, а рулевая колонка пробила водителя насквозь, пригвоздив его к сиденью.

Мужчина лет пятидесяти, в рабочей куртке, с лицом, залитым кровью из рассечённого лба. Глаза открыты, зрачки неподвижны, расширены максимально. Мёртв. Давно — минут пять, может больше. Травма, несовместимая с жизнью, даже окажись здесь вся реанимация Покровской больницы.

Я перешагнул через осколки лобового стекла и обошёл машину.

Заднее боковое окно треснуло, но держалось, покрытое сетью трещин, как роговица при кератоконусе. Сквозь мутное стекло я разглядел силуэт — пожилая женщина, мелкая, в тёмном пальто и платке.

Она была в сознании, и это само по себе было чудом, но сознание это выражалось в одном: рот открывался и закрывался, судорожно, ритмично, как у рыбы, выброшенной на берег. Синюшные губы хватали воздух и не могли набрать.

Я ударил локтем в стекло. Острая боль прошла по предплечью, стекло осыпалось мелкими кубиками, и в лицо пахнуло теплом салона, смешанным с запахом крови и экскриментов. Бабушка посмотрела на меня расширенными глазами, в которых плескался первобытный ужас задыхающегося существа.

Рука внутрь. Сонар — короткий, прицельный импульс. Экономия, экономия, каждая капля Искры на счету.

Картина развернулась мгновенно: рёбра — четвёртое и пятое справа, оскольчатый перелом, один фрагмент сместился внутрь и пробил висцеральную плевру. Воздух из лёгкого шёл в плевральную полость и не мог выйти обратно — клапанный механизм, классический напряжённый пневмоторакс.

С каждым вдохом давление в грудной клетке росло, лёгкое сжималось, средостение смещалось влево, поджимая сердце. Ещё пять минут и компрессия остановит венозный возврат. Остановка сердца. Смерть.

Мне нужна была игла. Толстая, длинная, полая — игла Дюфо, стандарт экстренной декомпрессии. Которой у меня, разумеется, не было. Как не было ничего, кроме голых рук и содержимого карманов.

Карманы. Я сунул руку в куртку и нащупал авторучку. Дорогую, металлическую. Привычка таскать такое с собой. Мало ли где придется расписаться лекарю.

Корпус авторучки. Полый, цилиндрический, диаметр три миллиметра. Не игла Дюфо, но принцип тот же: трубка, вставленная в плевральную полость, создаёт канал для выхода воздуха. Импровизированный дренаж. Из учебника по медицине катастроф, написанного для условий, когда нет ничего.

Я выдернул стержень, выбросил, оставив пустой корпус. Пальцы тряслись, и я сжал трубку зубами на секунду, успокаивая руки.

— Мне нужен антисептик! — крикнул я, обернувшись. Водитель седана из кювета стоял на обочине, держась за рассечённый лоб, и пялился на меня. — Водка, спирт, одеколон — что угодно! Быстро!

Мужик мигнул. Потом развернулся, побежал к машинам, и через полминуты вернулся с початой бутылкой дешёвой водки. Руки у него тоже тряслись, но бутылку он протянул уверенно.

Я плеснул водку на корпус авторучки. Плеснул на пальцы. Плеснул на кожу бабушки — на правую половину грудной клетки, второе межреберье, среднеключичная линия. Точка введения.

Бабушка смотрела на меня и хрипела. Синева с губ расползлась на подбородок и скулы. Минута, может две.

— Потерпите, — сказал я, и голос мой прозвучал мягче, чем я ожидал. Так говорят с детьми перед болезненной процедурой, и в этом не было снисхождения — только честность. — Будет больно. Коротко. Потом сможете дышать.

Я послал тонкий, прицельный импульс Искры. Экономный — локальное обезболивание межрёберных нервов, ровно столько, чтобы притупить пик боли. Не хватило бы на полноценную анестезию, но разницу между «невыносимо» и «терпимо» этот импульс обеспечивал.

Левая рука зафиксировала точку. Указательный палец лёг на верхний край третьего ребра, нащупав межрёберный промежуток. Правая поднесла корпус авторучки.

Резкий удар ладонью по торцу.

Пластик прошёл сквозь кожу, подкожную клетчатку и межрёберные мышцы с коротким, тугим хрустом. Бабушка вскрикнула — сдавленно, сквозь стиснутые зубы. И в ту же секунду из открытого конца авторучки вырвался воздух.

Громкий, шипящий, непрерывный свист — как из проколотой шины, только влажный, с мелкими брызгами сукровицы. Давление в плевральной полости падало, воздух уходил через импровизированный дренаж, и лёгкое, сжатое в комок, начало расправляться.

Бабушка вздрогнула всем телом. Рот раскрылся, и в грудную клетку вошёл воздух — глубокий, судорожный, жадный вдох, от которого захрипели бронхи, а глаза полезли из орбит. Она вдохнула так, как вдыхает утопающий, вынырнувший на поверхность: всем существом, каждой клеткой, каждым альвеолярным мешочком.

Синева начала уходить с губ. Медленно, неохотно, уступая место бледности, но бледность была живой, перфузионной, а не мертвенно-серой.

— Дышите, — сказал я. — Медленно. Неглубоко. Трубку не трогайте.

С помощью Искры я оторвал кусок ремня безопасности. Он был жёстким и достаточно широким. Обмотал вокруг корпуса авторучки и прижал к коже бабушки, фиксируя дренаж на месте. Кустарно, страшно, позорно для мастера-целителя и абсолютно функционально. Воздух шёл, лёгкое расправлялось, пациентка дышала.

— Спасибо, — прошептала бабушка. Голос её был хриплым, еле слышным, но глаза ясными. — Спасибо, сынок.

Я кивнул. Задерживаться было нельзя. В микроавтобусе шестеро ждали помощи, и каждая секунда работала против них.

— Двуногий, — передал Фырк. — Сирены. Слышишь?

Вой нарастал из тумана — далёкий, но стремительно приближающийся. Скорая. Одна, судя по тональности. Из Покрова, сорок минут по трассе, — диспетчер не соврал.

Я продолжал фиксировать дренаж, наматывая ремень вокруг авторучки и прижимая к коже бабушки, когда старенькая «Газель» с красными крестами на бортах вылетела из тумана и затормозила на обочине, разбросав из-под колёс веер грязной воды. Задние двери распахнулись, и из кузова выпрыгнули двое — фельдшер и санитар, оба в оранжевых жилетах, с укладками в руках.

Старший фельдшер — мужик лет пятидесяти, крупный, с обветренным лицом и седыми усами, в которых застряли крошки от наспех проглоченного бутерброда, — увидел меня первым.

Картинка, которую он увидел, была, надо признать, специфической. Мужик в мятой гражданской куртке, без перчаток, по локоть в крови, торчит из разбитого окна легковушки и что-то делает с грудной клеткой пожилой пациентки. Из груди пациентки торчит авторучка.

Реакция фельдшера была предсказуемой, профессиональной и абсолютно правильной.

— А ну отошёл от машины! — заорал он, бросаясь ко мне с укладкой наперевес. Лицо его побагровело, усы встопорщились, и весь он напоминал бульдога, увидевшего чужого на своей территории. — Руки убрал, мать твою, ты что творишь⁈

Он уже протянул руку, чтобы схватить меня за плечо и оттащить. Хватка