Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Студенты на полу — ушибы, ссадины, у парня — закрытый перелом предплечья, у девушки — рассечение на лбу и, вероятно, сотрясение. Средняя тяжесть. Им повезло — чемоданы приняли на себя основной удар и сработали как подушки безопасности.
Я раздавал команды, и фельдшеры работали, как операционная бригада на пятой минуте экстренного вмешательства: молча, быстро, с минимумом слов. Капельницы ставились в руки, торчавшие из-под металла.
Шприцы с обезболивающим входили в вены. Жгуты фиксировали переломы. Я прикладывал Искру к самым тяжёлым — крохотными порциями, по капле, поддерживая сознание и купируя болевой шок. Резерв таял, и Фырк молча считал остаток, транслируя мне цифры, как анестезиолог транслирует давление.
Мужчина с зажатыми ногами схватил меня за руку. Крепко, мокрыми, горячими пальцами, и я почувствовал, как его ладонь дрожит.
— Господин лекарь, — прохрипел он. — Ноги… я их не чувствую. Доктор, я не чувствую ног.
— Это обезболивающее, — соврал я. Профессионально, уверенно, глядя ему в глаза. — Скоро чувствительность вернётся. Лежите спокойно.
Он кивнул. Поверил. Или захотел поверить — что в данных обстоятельствах одно и то же. Я не убрал его руку, и он держался за меня, как тонущий за канат, и я позволил ему это, потому что иногда рука живого человека — это всё, что стоит между пациентом и паникой.
Снаружи нарастал вой сирен. Много сирен — тяжёлых, низких, не скоропомощных. МЧС. Гидравлика, ножницы, домкраты. Кавалерия, опаздывающая, как всегда, но всё-таки прибывающая.
— Держитесь, — сказал я мужчине. — Скоро вас достанут.
Я осторожно высвободил руку, сжал его пальцы коротким пожатием и полез к выходу.
Фура.
Она лежала на боку, и чёрный дым из-под капота стал гуще. Я чувствовал его на языке — горький и маслянистый. Пламени по-прежнему не было видно, но оранжевое мерцание снизу усилилось, и времени на раскачку не оставалось.
Пациенты в микроавтобусе были зафиксированы, обезболены, капались. Четыре фельдшера работали в связке, и моё присутствие там больше не требовалось. МЧСники уже выгружали гидравлические ножницы из жёлто-красного «КамАЗа», подъехавшего с мигалками. Я показал старшему расчёта на микроавтобус, в двух словах объяснил про краш-синдром и необходимость медленной деблокировки, убедился, что он понял, и пошёл к фуре.
Обледенелая решётка радиатора послужила лестницей. Я подтянулся на руках, упёрся коленом в перекошенную подножку и влез на бок кабины. Сверху открылась перевёрнутая панорама: лобовое стекло осыпалось, и через зияющую раму была видна внутренность кабины — перевёрнутая, как отражение в кривом зеркале.
Водитель висел на ремнях безопасности.
Крупный мужик, бритоголовый, в клетчатой рубахе, какую я видел на дальнобойщиках в кафе. Ремень врезался в грудь и плечо, удерживая тело под углом, и голова свисала набок.
— Фырк, — позвал я мысленно. — Что там? Внутреннее кровотечение? Разрыв селезёнки?
Бурундук появился рядом, на обледенелом крыле. Полупрозрачный, серьёзный, с прижатыми ушами.
— Двуногий, — передал он, и в мысленном голосе его звучало что-то, чего я не слышал раньше. Растерянность. — У него аура целая. Органы целы. Все до единого. Он не от удара умирает.
Я перегнулся через раму лобового стекла. Достал телефон, включил фонарик и направил луч в лицо водителю.
И замер.
Водитель не стонал. Не хрипел от переломов, не корчился от боли в раздавленных конечностях. Тело его билось мелкой, ритмичной дрожью — знакомой, отработанной, той самой, которую я наблюдал сорок минут назад на полу кафе.
Миоклонические судороги. Изо рта текла розовая пена, скапливаясь в складках ремня безопасности. Глаза были открыты — широко, неестественно, и в луче фонарика я увидел зрачки.
Чёрные. Огромные. Занимающие всю радужку. Не реагирующие на свет.
Мидриаз.
Кожа лица — серо-синяя, с мраморным рисунком, какой бывает при централизации кровообращения, когда организм жертвует периферией ради сердца и мозга.
Я знал эти симптомы. Видел их на полу придорожного кафе, в луже разлитой водки, когда мужик по имени Витёк рвал на себе рубашку и кричал про жуков под кожей.
Это был другой диагноз.
Водитель фуры, разнёсшей перекрёсток, сидел в кафе «Уют» вместе с остальными дальнобойщиками, молча ел борщ, расплатился, вышел, сел в кабину и выехал на трассу.
А через минуту яд, всосавшийся из желудка в кровь, добрался до мозга и ударил. Мидриаз, галлюцинации, судороги — всё то же самое, что у Витька, только за рулём ускоряющейся двадцатитонной фуры.
Я медленно выпрямился.
Ветер бил в лицо. Туман наползал с полей, скрывая горизонт. Трасса уходила в обе стороны, и на ней стояли машины — длинная, бесконечная вереница, запертая аварией. Клаксоны гудели, люди выходили на обочину.
Дальнобойщиков в кафе было пятеро. Один лежал подо мной в кабине с мидриазом и судорогами. Четверо других уехали раньше. На своих фурах. По этой же трассе. В обе стороны.
Четыре двадцатитонных бомбы на колёсах, управляемых водителями с ядом в крови. Где-то на М-12, между Москвой и Нижним Новгородом, прямо сейчас.
— Твою мать… — произнёс я вслух. — Это не просто авария. Он точно тоже отравлен.
А он ведь сидел и обедал не один. А это значит сейчас на трассе есть еще дальнобойщики с отравлением!
Глава 17
Мысль работала с холодной точностью калькулятора, пока тело цеплялось за обледенелую решётку радиатора перевёрнутой фуры. Они выходили из кафе, пока мы с Вероникой доедали борщ. Расплачивались, натягивали куртки, выходили на парковку.
Пятеро здоровых мужиков, молча залезавших в кабины своих длинномеров и разъезжавшихся по трассе. Кто на восток, кто на запад. Обычный обеденный перерыв, обычная ротация дальнобойного конвейера.
А в их желудках уже тикало. Токсин всасывался через слизистую, проникал в кровоток, и дальше — вопрос времени и массы тела. Крупному мужику нужно чуть больше минут, чтобы концентрация в крови достигла критической. Пятнадцать минут, двадцать, может двадцать пять — а потом мидриаз, а потом галлюцинации, судороги, и двадцать тонн стали с грузом летят по мокрой трассе, как пуля из ствола, и остановить их некому.
Из тумана, прорезая серую мартовскую слякоть синими мигалками, вылетели две машины. Патрульные седаны ДПС — белые, с синими полосами, с включёнными световыми балками, бросавшими по асфальту нервные голубые всполохи. Следом, тяжело и надсадно рыча дизелем, вывернул красно-белый «Урал» МЧС — громадный, с лебёдкой на бампере и кунгом, набитым оборудованием.
Визг тормозов. Хлопки дверей. Из машин посыпались люди в форме — полицейские в бронежилетах, спасатели в оранжевых комбинезонах с отражающими полосами. Загремели рации, затрещали команды, кто-то уже разматывал ленту оцепления, и парковка придорожного комплекса за минуту превратилась в штаб.
Я спрыгнул с фуры в почерневший,
