Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Я выпрямился.
Медленно, полностью, развернув плечи. Вытер руки друг о друга одним быстрым движением. Посмотрел фельдшеру в глаза.
И включил голос, отработанный годами в реанимациях двух миров: низкий, ровный, с металлическим дном, и каждое слово в нём звучало как диагноз — окончательный, обжалованию не подлежащий.
— Стоять, — сказал я. — Я мастер-целитель Разумовский. Диагностический центр Мурома.
Фельдшер замер. Рука, протянутая к моему плечу, повисла в воздухе.
В иерархии Империи мастер-целитель для рядового фельдшера — генерал для сержанта. Три ступени вверх по лестнице, пропасть в квалификации, и неподчинение — дисциплинарный трибунал.
Я видел, как информация прошла по нервным путям фельдшера, как зрачки дернулись, как расправились плечи и изменилась осанка.
— У пациентки закрытая травма грудной клетки, напряжённый пневмоторакс справа, — продолжил я, не меняя тона. — Проведена экстренная декомпрессия. Гемодинамика стабилизирована, сатурация растёт. Водитель мёртв, травма несовместима с жизнью. Готовьте инфузию, катетер зелёный, капайте волювен, обезболивание по протоколу. Выполнять.
Фельдшер сглотнул. Побледнел — кровь отхлынула от лица за секунду, как при ортостатическом коллапсе.
— П-понял, ваше благородие, — выдавил он. — Работаем.
Благородием я, разумеется, не было. Но, видимо, фельдшер слишком растерялся.
Он развернулся к санитару, и через три секунды оба уже доставали из укладки капельницу и катетеры. Движения чёткие, отработанные — руки помнили протокол, даже когда голова ещё догоняла. Хорошая бригада. Провинциальная, на разбитой «Газели», с минимумом оборудования — но рабочая.
Я оставил бабушку на них и побежал к микроавтобусу.
Вторую скорую я услышал прежде, чем увидел. Сирена нарастала слева, из тумана, и через полминуту жёлто-белый реанимобиль из Петушков вырулил на обочину, встав рядом с покровской «Газелью». Бригада — двое молодых, лет по тридцати, в чистых комбинезонах, с испуганными, но собранными лицами.
Они увидели меня, окровавленного мужика в гражданке, и замешкались. Знакомое выражение: кто такой и почему командует.
— Мастер-целитель Разумовский, Муром, — бросил я на ходу. Коротко, как ставят диагноз. — Здесь зона массового поражения. Работаете под моим руководством. Укладки, обезбол, капельницы — всё к микроавтобусу!
Микроавтобус вблизи выглядел хуже, чем издали. Передняя часть превратилась в спрессованный ком металла, и я старался не смотреть туда, потому что увиденное потребовало бы обработки, а на обработку не было ни секунды. Задняя половина салона от третьего ряда сидений уцелела, если считать уцелевшим пространство со сплющенной крышей и сорванными с креплений креслами, перекрывшими проходы.
Заднее стекло было выбито. Я подтянулся на руках, перевалился через раму и оказался внутри.
Запах ударил в лицо, как ладонью: кровь, моча, рвота, страх — животный, кислый, выделяемый кожей. Потолок нависал в полуметре над головой, и я двигался на четвереньках, протискиваясь между покорёженными сиденьями.
Шестеро. Фырк не ошибся.
Двое мужчин зажаты в третьем ряду. Кресла перед ними сорвало с направляющих и швырнуло назад, впечатав в тела пассажиров. Металлические каркасы сидений вмяли их в спинки, придавив ноги и тазы.
Женщина с девочкой лет семи застряли в четвёртом ряду, крыша вдавила верхнюю трубу багажной полки им на плечи, прижав к сиденьям. Ещё двое — парень и девушка, студенты по виду — лежали на полу в проходе, заваленные чемоданами и обломками потолочных панелей.
Стоны, хрипы, плач ребёнка. Девочка кричала тонко, на одной ноте, и этот звук сверлил череп и доставал до какого-то древнего, дочеловеческого слоя сознания, где сидит императив: защити детёныша.
Я подавил этот импульс. Сейчас мне нужна была не эмпатия, а арифметика.
— Фельдшеры! — крикнул я в сторону выбитого окна. — Сюда! Один ко мне в салон, второй — подавайте снаружи!
Молодой фельдшер из Петушков протиснулся через окно, охнув, когда острый край рамы царапнул бедро. Я уже работал.
Первый мужчина — зажат креслом, ноги придавлены от бёдер до голеней. Стонал, в сознании, лицо серое, покрытое потом. Пульс — сто двадцать, слабый. Нижние конечности синюшные, отёчные. Время компрессии — минимум двадцать минут.
Я замер.
Краш-синдром. Синдром длительного сдавливания. Рабдомиолиз, если по-научному. Мышцы, придавленные металлом, умирают и выбрасывают в кровь миоглобин — белок, убивающий почки надёжнее любого яда. Пока конечности придавлены, этот белок заперт в раздавленных тканях.
Но стоит снять давление, освободить ноги и миоглобин хлынет в кровоток, как прорвавшаяся плотина. Почки забьются за час. Острая почечная недостаточность. Гиперкалиемия. Остановка сердца.
Освободить, значит, убить.
— Не тяните их! — крикнул я, и голос мой резанул по салону, остановив фельдшера, уже потянувшегося к каркасу кресла. — У двоих синдром длительного сдавливания. Краш-синдром. Освободим без подготовки — токсины убьют почки за час!
Фельдшер отдёрнул руки, как от раскалённого железа.
— Что делать? — спросил он.
— Ждём МЧС с гидравликой. Они разрежут металл аккуратно, мы будем контролировать освобождение, медленно, посегментно. А пока — обезболивайте и капайте. Физраствор, максимальная скорость. Нам нужно разбавить кровь до того, как снимем давление, создать объём для вымывания миоглобина.
Я протянул руку назад, и снаружи в неё вложили капельницу — пакет физраствора, система, катетер. Кто-то из бригады уже понял ритм и работал на опережение. Хорошие ребята.
Все они были хорошие — и покровские, и петушкинские.
Провинциальная медицина, нищая, на разбитых «Газелях», с зарплатами, за которые в Москве не стали бы мыть полы, но живая, настоящая, умеющая работать в грязи и крови.
Я поставил катетер первому мужчине — в локтевую вену, восемнадцатый калибр, с первой попытки, несмотря на то, что вены спались от шока и руки мои были в чужой крови и грязи. Капельница пошла. Физраствор полился в вену, разбавляя кровь, создавая буфер против грядущего выброса миоглобина.
— Обезбол! — скомандовал я фельдшеру. — Кеторол внутривенно, потом трамадол, если не хватит. По протоколу.
Фельдшер закивал, доставая ампулы.
Второй мужчина — та же картина, зажатые ноги, та же угроза. Ему тоже поставили капельницу и обезболили.
Женщина с девочкой — придавлены сверху, но ноги свободны. Здесь краш-синдрома нет, но девочка кричала, и мать пыталась обнять её одной рукой, потому что вторая была вывернута под неестественным углом — вывих плечевого сустава, по всей видимости.
Я добрался до них. Девочка увидела моё лицо — чужое, в крови, с воспалёнными глазами — и завизжала громче.
— Тихо, маленькая, — сказал я, и голос мой переключился на другой регистр, мягкий, низкий, тот, которым разговаривают с детьми в приёмном покое. — Я лекарь. Сейчас мама перестанет болеть.
Я послал импульс Искры в плечевой сустав женщины — точечный, обезболивающий, и она охнула, расслабилась, и крик перешёл в сдавленный стон. Девочка замолчала,
