Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Потом — удар.
Чудовищный, глухой, — удар сминаемого металла, от которого задрожал пол в кафе. Стаканы на полке за стойкой бара зазвенели, один упал и разбился, и осколки разлетелись по стойке, сверкнув в свете ламп.
Звон стекла. Много стекла. Лобовые, боковые, задние — десятки квадратных метров автомобильного стекла, рассыпавшегося в крошку.
И крики. Далёкие, приглушённые стенами кафе, но отчётливые. Людские крики.
Я замер с рукой на запястье женщины.
Дальнобойщики. Мужики, сидевшие вдоль окон. Когда я входил в это кафе видел как они ели, молчали. Видимо пора было ехать, они расплатились и ушли. Минут пятнадцать назад. Может, двадцать. Сели в свои кабины, завели моторы и выехали на трассу.
Неужели?.. Яд. Добрался и до них. За это время он только начинал всасываться в их кровь.
Мидриаз за рулём фуры на скорости девяносто километров в час. Галлюцинации. Судороги. Потеря сознания. Двадцать тонн стали и груза, летящие по мокрому асфальту без управления.
Я выпустил запястье женщины.
— Ника, — сказал я. Голос был ровным, и эта ровность стоила мне усилия, равного двенадцатичасовой операции. — Держи пульс. Если упадёт ниже сорока пяти — брызни ей в рот ещё дозу нитроглицерина. Нет, отставить. Наоборот — подними ей ноги, скрути валик из куртки. Давление. Держи давление.
Вероника кивнула. Глаза её были огромными, тёмными, но руки не дрожали.
Я встал и пошёл к двери.
Вышел на крыльцо.
Холодный ветер ударил в мокрое от пота лицо, и я вдохнул сырой, густой воздух, пахнущий дизелем и талым снегом. После духоты кафе он показался ледяным, обжигающим, и лёгкие сжались.
В тумане, метрах в четырёхстах по трассе, на перекрёстке, где съезд к комплексу вливался в основную дорогу, разворачивался ад.
Фура, длинномер с синим тентом, лежала на боку, перегородив обе полосы. Кабина смята, скручена штопором, и из-под капота поднимался густой чёрный дым, подсвеченный снизу тусклым оранжевым мерцанием.
Перед фурой, вдавленный в отбойник, стоял белый микроавтобус — вернее то, что от него осталось: крыша вмята до уровня окон, борт разорван, и сквозь рваный металл виднелись покорёженные сиденья.
Ещё две легковушки разбросало по обочинам — одна застыла в кювете, вторая упёрлась капотом в бетонный столб, и пар из разорванного радиатора смешивался с дымом фуры, образуя мутное, жёлто-серое облако, висевшее над перекрёстком, как газовая гангрена над раной.
Клаксоны выли. Монотонный, непрерывный, механический вой, лишённый человеческой интонации и оттого ещё более жуткий. И сквозь этот вой пробивались крики — живые, хриплые, с рваными паузами. Люди в металле. Зажатые, переломанные, задыхающиеся.
Я посмотрел на свои руки.
Они дрожали. Мелко и часто. Это был адреналиновый тремор, стандартная физиологическая реакция, которую я останавливал тысячи раз, когда входил в операционную. Сейчас руки тряслись, и на костяшках ещё оставались пятна грязи и крови из кафе.
Я стиснул зубы. Сжал кулаки, разжал. Тремор унялся — не полностью, но достаточно, чтобы пальцы слушались.
Телефон. Карман куртки. Экран засветился, и я набрал номер, глядя на дым над перекрёстком. Гудок. Второй.
— МЧС, оперативный дежурный, слушаю.
— Трасса М-12, — сказал я, и голос мой звучал так ровно, без единого лишнего слова. — Придорожный комплекс «Уют», километр сто восемьдесят шесть. Массовое отравление нейротоксином в кафе, четверо тяжёлых. На перекрёстке у съезда — крупное ДТП. Фура, микроавтобус, минимум две легковых. Есть задымление кабины, есть пострадавшие в зажатии. Нужна санавиация и бригада деблокирования. Код красный. Зона массового поражения.
Пауза на том конце длилась секунду. Профессиональную секунду, в которую дежурный оценивал и классифицировал.
— Принял. Вертолёт поднимаем. Оставайтесь на связи.
Я убрал телефон в карман и шагнул с крыльца.
Глава 16
Я побежал.
Куртка расстёгнута, полы хлопали по бёдрам, кроссовки чавкали по мокрому асфальту, и холодный мартовский воздух резал лёгкие с каждым вдохом. Запах нарастал, слой за слоем, по мере приближения к перекрёстку: сначала горелая резина, едкая, химическая, въедающаяся в слизистую.
Запах катастрофы. Я различал его компоненты, как патологоанатом различает слои повреждений на вскрытии: каждый элемент — отдельная травма, отдельный механизм, отдельная жертва.
Сонар я включил на минималках. Лёгкое гудение в затылке, фоновый режим, пассивное сканирование. После Лондона мой резерв Искры напоминал банковский счёт после развода — формально не пуст, но каждая трата требовала обоснования.
Перекрёсток открылся передо мной, как операционная рана. Широко и безжалостно во всей своей клинической неприглядности.
Фура лежала на правом боку, перегородив обе полосы. Синий тент лопнул, и из разрыва высыпались картонные коробки, раскиданные по асфальту, как органы из вспоротой брюшной полости.
Кабина скручена, лобовое стекло осыпалось, и из-под смятого капота поднимался чёрный дым, подсвеченный снизу тусклым оранжевым мерцанием.
Не открытый огонь… пока.
Тлеющая проводка, перегретый движок. Но дым густел, и времени до вспышки оставалось столько же, сколько до фибрилляции при остром инфаркте: неизвестно, может минута, может десять, а может и прямо сейчас.
Белый микроавтобус вмят в отбойник метрах в двадцати впереди фуры. Передняя часть — всмятку, как смятая алюминиевая банка, капот вдавлен в салон до второго ряда сидений.
Задняя половина уцелела — относительно, насколько слово «уцелела» применимо к транспорту, по которому прошлись двадцать тонн стали на скорости.
Две легковушки. Первая — серебристый седан, лежавший в кювете на крыше, колёсами вверх, и из-под днища капала какая-то жидкость — бензин или масло, в тумане не разобрать. Вторая — тёмно-синий универсал, обнявший бетонный столб капотом так плотно, что металл и бетон срослись в единую конструкцию.
Вокруг тарахтели стоящие машины. Вереница, уходящая в обе стороны, в туман, и водители выбирались из салонов, некоторые бежали к месту аварии, некоторые стояли и снимали на телефоны.
— Фырк, — позвал я мысленно, и голос в голове прозвучал резче, чем хотелось. — Сканируй металл. Ищи живых. Трупы пропускаем, на них нет времени.
Бурундук был рядом, невидимый, в астральной форме, и я ощущал его присутствие на плече. Фырк молчал две секунды, сканируя, и по нити привязки хлынул поток данных — холодный, бесстрастный, профессиональный. Мой фамильяр умел отключать эмоции, когда требовалось, и за это я ценил его больше, чем за любой сарказм.
— Легковушка в кювете — пусто, — передал он. — Водитель выбрался сам, стоит на обочине, держится за голову. Жить будет.
Хорошо. Минус один объект.
— Легковушка у столба — двое. Водитель… остывает, двуногий. Рулевая колонка прошла насквозь. Тут уже ничего. Пассажирка сзади — жива, пульс есть, но слабый, частый. Дышит плохо.
