Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Бриллиант на безымянном пальце тускло поблёскивал в рассеянном свете, и я ловил себя на том, что бросаю на него взгляды чаще, чем на спидометр. Дурацкая манера жениха, к которой, видимо, придётся привыкнуть.
Радио бормотало что-то про погоду во Владимирской области — плюс четыре, переменная облачность, местами туман. Фуры проносились навстречу с тяжёлым гулом, окатывая лобовое стекло грязной жижей, и дворники метались по стеклу, размазывая коричневые разводы.
На заднем сиденье раздался хруст.
Громкий, сочный, с оттяжкой — так хрустит скорлупа ореха, раздавленная зубами существа, получающего от процесса удовольствие.
Я бросил взгляд в зеркало заднего вида.
Фырк сидел на подушке заднего сиденья, скрестив задние лапки и разложив перед собой содержимое гостиничного пакетика с фундуком. Рыжий, материальный, с набитыми защёчными мешками. Видимо, проснулся, пока я следил за дорогой, сполз с плеча, материализовался и нашёл себе занятие.
Хруст повторился. Ещё громче.
— Фырк, — сказал я негромко, чтобы не разбудить Веронику. — Ты разбудишь Веронику.
— Она спит как сурок после зимовки, — парировал бурундук, запихивая в рот очередной орех. — Не переживай за свою самку, двуногий. Переживай за свой желудок. Мы сколько не ели? Шесть часов? Семь?
Я прикинул. Последний нормальный приём пищи — круассаны в номере, утром, перед выездом в клинику. Эспрессо Белова не в счёт. Дальше — архив, Ррык, Серебряный, дорога.
Организм, увлечённый адреналиновыми горками последних суток, честно промолчал, но сейчас, когда уровень кортизола начал снижаться, голод проступил отчётливо и требовательно. Тупая тяжесть под ложечкой, лёгкий тремор в кончиках пальцев.
Гипогликемия, если по-честному. Не клиническая, бытовая, но приятного мало.
Сказывалась лондонская операция. Двенадцатичасовое вмешательство на мозге лорда Кромвеля выпило из меня столько ресурса, что организм до сих пор работал в режиме компенсации, как сердце после обширного инфаркта: справляется, но запас прочности на нуле.
— Двуногий, — продолжил Фырк, выплюнув скорлупку на сиденье. — Если мы не остановимся, я прогрызу обшивку. Орехи — это хорошо, но душа просит чего-то горячего и вредного.
Я вытер руки о джинсы. Сухие. Бурундук был прав. Ещё полчаса за рулём натощак, и ладони начнут потеть — верный признак того, что уровень глюкозы опустился ниже комфортных четырёх.
На навигаторе замигала иконка придорожного комплекса — километрах в восьми по ходу движения. Заправка, шиномонтаж, мотель и кафе. Я включил правый поворотник.
— Наконец-то, — одобрил Фырк, сгребая остатки фундука в щёки. — Двуногий проявляет зачатки разума. Редкость для твоего вида, но я ценю.
Я свернул с трассы на съезд. Асфальт сменился утрамбованным гравием, и колёса зашуршали грубо и зернисто. Вероника шевельнулась, втянула носом воздух и приоткрыла один глаз.
— Где мы? — спросила она сонно.
— Полдороги. Обед, — доложил я.
Она потянулась, выгнувшись в кресле, и зевнула так широко, что хрустнула челюсть. Уютно, по-кошачьи, без тени смущения. Нашарила туфли на полу, сунула ноги и выпрямилась, моргая от дневного света.
Придорожный комплекс выглядел так, как выглядят все придорожные комплексы на трассах средней полосы: практично и без претензий.
Бетонная коробка заправки слева, железный ангар шиномонтажа справа, двухэтажный мотель с обшарпанным фасадом в глубине, и между ними — большое деревянное строение с вывеской «Уют». Буква «ю» подмигивала, периодически гаснув и загораясь от плохого контакта.
На парковке стояло штук двадцать машин и пять фур с заляпанными тентами, выстроившихся ровной шеренгой, как пациенты в очереди на флюорографию.
Фырк дематериализовался прежде, чем я заглушил мотор. Привычное покалывание на плече, и рыжий бурундук исчез, оставив на заднем сиденье россыпь ореховой скорлупы и вмятину на подушке. Вероника бросила туда взгляд и подняла бровь, но ничего не сказала. Привыкает.
Мы вышли. Мартовский воздух ударил в лицо сыростью и запахом дизельного выхлопа, смешанного с чем-то жареным. Под ногами хлюпала талая каша.
Дверь кафе «Уют» была тяжёлой, деревянной, обитой дерматином, и открывалась с таким усилием, будто за ней находилась барокамера. Внутри обдало стеной тёплого, густого, насыщенного воздуха — тот самый концентрат запахов, по которому можно восстановить меню с точностью до гарнира.
Борщ — жирный, свекольный, с мясом, не вегетарианская подделка. Жареный лук — карамелизованный, на сливочном масле. Мокрая верхняя одежда — дублёнки, пуховики, рабочие куртки, развешенные на крючках у входа. И поверх всего — тёплый дрожжевой дух свежего хлеба.
Зал был большим, вытянутым, с низким потолком и окнами вдоль правой стены. Вдоль этих окон, за длинными деревянными столами, сидели дальнобойщики — крупные, неторопливые мужики в клетчатых рубахах и жилетках, уткнувшиеся в тарелки с молчаливой сосредоточенностью людей, для которых обед священен. Ложки мерно ходили от тарелки ко рту, и общий фон напоминал негромкое причмокивание палаты после удачной операции на ЖКТ, когда пациентам наконец разрешают есть.
Но главное происходило в центре зала.
Там сдвинули столы — штук восемь, составленных буквой «П», накрытых цветастыми скатертями. За этим импровизированным банкетом шумно гуляла компания человек из двадцати: раскрасневшиеся лица, расстёгнутые воротники, громкий гомон голосов, перекрывающий друг друга.
Столы были завалены домашней едой — миски с салатами, блюда с нарезкой, тарелки с холодцом, и в центре возвышались тёмные, ржаные караваи, обложенные полотенцами. Деревенская свадьба или юбилей — второй день, судя по степени раскрепощённости гостей и количеству пустых бутылок под столом.
Молодой парень на дальнем конце играл на гитаре что-то народное, двое его соседей подпевали с той энтузиастической фальшью, какая обычно приходит после четвёртого тоста. Женщина в цветастом платке накладывала кому-то в тарелку салат оливье, и движения её были широкими, щедрыми, от души — ложка с горкой, и ещё одна, и ещё.
— Свадьба, — констатировала Вероника, оглядев зал с профессиональным интересом фельдшера скорой помощи. — Второй день. К вечеру будут вызовы.
— Циник, — заметил я.
— Реалист, — поправила она.
Мы взяли у стойки два кофе и два комплексных обеда — борщ, котлета с пюре, компот. Классика заведений подобного рода, внушающая доверие именно своей незатейливостью.
Я оплатил, и мы сели за дальний столик в углу, подальше от гулянки и поближе к запасному выходу. Профессиональная деформация: я всегда садился так, чтобы видеть зал и иметь путь к отступлению.
— Котлета по-киевски, — прокомментировал Фырк по мысленной связи, разглядывая мою тарелку из астрала. — Выглядит так, будто умерла своей смертью. Давно. И мучительно. Впрочем, масло внутри, кажется, ещё живое. Оно пытается сбежать через панировку.
Я проигнорировал критику и взялся за ложку.
Борщ оказался превосходным — густой, наваристый, с разваренной свёклой и крупными кусками говядины. Такой варят в деревнях, когда не экономят ни на времени, ни на мясе. Вероника ела быстро и сосредоточенно, как медик в перерыве между сменами:
