Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Я повернулся к Веронике. Она успела отлепиться от полки, но руки по-прежнему обхватывали предплечья, будто ей было холодно. Впрочем, после давления Ррыка ей действительно могло быть холодно — температура в архиве только-только начала подниматься до нормы.
— Он сказал, что попробует нам помочь, — ответил я на повисший в воздухе вопрос. Без подробностей, которые сейчас бы только запутали. — Ему нужно время. Мы подождём.
Вероника посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Так смотрят фельдшеры скорой помощи на пациента, утверждающего, что с ним всё в порядке, когда пульс говорит обратное.
— Ты мне потом расскажешь всё, — сказала она.
— Расскажу, — пообещал я.
С лестницы донёсся дробный стук шагов.
Кто-то бежал вниз по ступенькам с энтузиазмом интерна, которого вызвали на первую в жизни операцию. Торопливо, часто, чуть спотыкаясь на поворотах. Звук приближался, и я среагировал раньше, чем успел додумать мысль.
— Фырк!
Бурундук понял без объяснений. Рыжее тельце пошло рябью, поплыло, утратило плотность, и через мгновение на столе сидел только призрачный, полупрозрачный силуэт, а ещё через секунду — привычное покалывание на правом плече. Всё. Невидимый, неслышимый, неосязаемый для кого угодно, кроме меня.
Тяжёлая дверь хранилища распахнулась, и в проёме возник Белов.
Запыхавшийся, раскрасневшийся, с русыми вихрами, прилипшими ко лбу. Очки в тонкой оправе съехали на кончик носа. В руках он держал картонный поднос с тремя стаканчиками, источавшими горький аромат хорошего эспрессо, а под мышкой зажимал бумажный пакет, из которого торчали золотистые рожки круассанов.
— Простите, мастер Разумовский! — выпалил он, едва переведя дыхание. Лицо его сияло тем виноватым восторгом, какой бывает у людей, опоздавших на собственный праздник. — Ждал свежую выпечку! Буфетчица сказала, что через пять минут достанут из печи, и я решил, что свежие лучше, чем… Вы ещё не открывали картотеку?
Он договорил и осёкся. Взгляд его метнулся по архиву — по нетронутым стеллажам, по закрытым ящикам картотеки, по чистому столу, на котором не лежало ни единой папки. Ни одного фолианта не сдвинули с места. Пыль на полках хранила девственную неприкосновенность, как нераспечатанная стерильная упаковка.
Белов мигнул за стёклами очков. Информация поступала, но мозг отказывался её обрабатывать, как бывает у студента, получившего задачу без решения.
Я шагнул к нему и забрал с подноса два стаканчика. Один протянул Веронике. Эспрессо был горячим, крепким, и аромат ударил в нос обещанием кофеина — ровно то, что нужно после сорока минут в компании девятисотлетнего хищника.
— Спасибо, коллега, — сказал я ровным тоном. — Мы закончили. Информация получена.
— Но… — Белов обвёл рукой нетронутые стеллажи, и рука его описала полукруг, полный недоумения. — Как же… Вы даже не… Тут же двадцать тысяч единиц хранения, и индексация по четырём параметрам, и…
Я уже взял Веронику под руку. Она допила эспрессо в три глотка, с практичностью бригадного фельдшера, привыкшего пить кофе между вызовами, и поставила пустой стаканчик на край стола.
— Всего доброго, подмастерье Белов, — сказал я, направляясь к выходу. — Круассаны можете оставить себе. Свежие лучше, чем вчерашние, вы абсолютно правы.
Мы шли по коридору к лестнице, и за спиной нарастала тишина человека, чья картина мира только что дала трещину. А потом тишина не выдержала.
— Но как же… — донеслось из глубины архива приглушённое, полное священного ужаса бормотание. — Вы же гений…
Вероника фыркнула. Тихо, в кулак, стараясь не расхохотаться на весь подвальный этаж. Я сжал её локоть чуть крепче и ускорил шаг.
На плече покалывал Фырк.
— Бедный мальчик. Носил кофе гению, а гений даже папочку не открыл. Представляешь, какие у него сейчас муки? Он будет рассказывать эту историю внукам. В лицах. С круассанами. Высокомерно с твоей стороны, двуногий.
— Я не хотел, — мысленно ответил ему я. — Просто я не знаю как вести себя, когда ко мне такое…
— Внимание? — предположил Фырк.
— Именно, — подтвердил я. — Ну не привык я к славе.
Чёрный «Патриарх» ждал у служебного входа, и водитель Саша распахнул заднюю дверь прежде, чем мы успели спуститься с крыльца.
Мы сели. Бронированная дверь закрылась с мягким, тяжёлым чавканьем, отрезая мартовский ветер и шум Пироговской улицы. Машина тронулась, и за тонированными стёклами поплыла Москва — серая, влажная, дышащая талым снегом и выхлопными газами.
Вероника молчала ровно столько, сколько потребовалось «Патриарху», чтобы выехать со двора клиники и влиться в поток на проспекте. Потом она повернулась ко мне, отпила из третьего стаканчика, который прихватила с подноса Белова, и посмотрела так, как смотрят перед тем, как снять повязку с раны: решительно и без иллюзий.
— Так, — сказала она. — А теперь рассказывай. Кто там дышал мне в затылок и что ты скрываешь?
Голос был ровным. Слишком ровным для женщины, которая полчаса назад стояла в архиве, придавленная астральным давлением существа. Профессиональная выдержка фельдшера скорой помощи: внутри шторм, снаружи протокол.
Я мог бы уклониться и дать половину правды, как обычно делают лекари, объясняя родственникам, почему операция затянулась на лишний час. Мог бы сослаться на усталость и пообещать поговорить позже.
Но на безымянном пальце Вероники сидел бриллиант, и этот камень означал контракт. Не юридический, а скорее человеческий. Контракт, по условиям «потом расскажу» больше не принималось в качестве ответа.
Посмотрел на Сашу. Тот все сразу понял и закрыл звуконепроницаемую перегородку между нами.
— Мой генетический отец — носитель древней крови, — начал я. — Лукумоны. Этрусские жрецы, если тебе это о чём-то говорит. Эта кровь даёт способность видеть духов и привязывать их к себе. По этой линии я вижу Фырка, Ворона, Шипу, сэра Бартоломью. Всех.
Вероника слушала, не перебивая. Стаканчик с эспрессо замер на полпути ко рту.
— Существо в архиве — Ррык, — продолжил я. — Хранитель Москвы. Девятисотлетний дух-лев. Он приходил не ко мне лично, а по делу. Духи в опасности из-за таких, как Демидов, и Ррык согласился попробовать связаться с Советом Старейшин. Это что-то вроде их верховного органа. Не спрашивай, как он устроен, потому что я и сам толком не знаю.
Я замолчал. За окном проползла Садовая, забитая автомобилями до хронического стаза. Водитель Саша молча перестроился в крайний левый ряд, и чёрный «Патриарх» двигался сквозь московский трафик, как тромб через артерию: медленно, неотвратимо, расталкивая эритроциты такси и маршруток одним фактом своего существования.
Вероника опустила стаканчик. Посмотрела в окно. Потом на свою руку, где на безымянном пальце горел бриллиант, ловя тусклый свет пасмурного дня. Потом на меня.
Тишина в салоне длилась секунд пятнадцать.
Напряжение лопнуло, когда Вероника улыбнулась.
Уголком губ, с тем тонким,
