Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
— Значит, — произнесла она медленно, катая слова на языке, — я выхожу замуж не за простого хирурга, а за потомка древних тосканских жрецов?
Пауза. Она повертела кольцо на пальце. Бриллиант послушно вспыхнул.
— Надо было брать то платье за полмиллиона, — заключила Вероника с абсолютно серьёзным лицом. — Дешевить с жрецами нельзя.
Смех вырвался прежде, чем я успел его остановить. Короткий, хриплый, с привкусом облегчения, который я ощутил физически.
— В следующий раз возьмём два, — сказал я.
Она потянулась через подлокотник, взяла мою руку и переплела пальцы. Крепко, по-хозяйски, как берут инструмент, который больше не собираются выпускать. Ладонь у неё была тёплой от стаканчика с эспрессо и чуть шершавой — руки медика все-таки.
— Ты мне расскажешь всё, — повторила она. — Про отца, про кровь, про этрусков. Подробно, с самого начала, когда мы вернёмся домой и сядем на нашу кухню, и я заварю чай, и ты никуда не денешься. Договорились?
— Договорились, — ответил я.
На плече шевельнулся Фырк. По нити привязки просочилось одобрение — сдержанное, почти неохотное, каким бурундук маскировал всё, что грозило перерасти в сентиментальность.
— Хорошая женщина, — сказал он. — Для двуногой. Крепко держит. Не отпускай эту.
Я чуть сжал пальцы Вероники в ответ.
Особняк Канцелярии встретил нас равнодушно, как приёмный покой встречает повторного пациента: бюрократическая готовность вместо эмоций. Чугунные ворота разъехались при приближении «Патриарха», охранник у двери кивнул, и я поднялся по знакомой мраморной лестнице, оставив Веронику в машине.
Пять минут. Больше я не собирался здесь задерживаться.
Серебряный сидел за столом в своём кабинете — том самом, с камином и портретами на стенах. Перед ним лежали документы, но я заметил, что верхняя папка была закрыта, а перьевая ручка — сухой. Он не работал. Просто ждал.
Магистр-менталист поднял голову, и серые глаза остановились на мне с привычным уже цепким, рентгеновским вниманием. Я перестал воспринимать его как угрозу. Всего лишь инструмент и рабочий навык. Сонар для менталистов, можно сказать.
— Ррык ушёл к Старейшинам, — сказал я с порога, не утруждая себя приветствием. — Обещал попробовать. Сроки — месяцы, возможно больше. Мы ждём.
Серебряный откинулся в кресле. Пальцы его сплелись на животе, и этот жест я уже умел читать: раздумье, взвешивание, калькуляция. Сколько стоит отпустить Разумовского в Муром и сколько стоит удержать.
— И? — спросил он ровно.
— И всё, — ответил я. — Я лекарь, Игнатий. Лекарь, а не спецназ по захвату артефакторов. Демидова берите сами, у вас для этого целая Канцелярия. Если понадоблюсь для медицинской экспертизы астральных травм — звоните. Я приеду. Но охотиться на магистра Гильдии — не моя специальность.
Камин потрескивал. За окном шумела Москва.
Серебряный смотрел на меня, и я видел, как за его лбом работает знакомый механизм: сортировка, оценка, раскладка по полочкам. Менталист просчитывал варианты, и я знал, что в каждом из них мой отъезд в Муром создавал ему проблему. Лекарь с кровью Лукумонов, способный видеть духов и общаться с Хранителем Москвы, был слишком ценным активом, чтобы отпускать его за триста километров.
Но у Серебряного хватало собственных проблем. Арест магистра Гильдии — это не ночная операция с автоматчиками и наручниками. Это политика, согласования, подписи, разрешения. Демидов — заместитель главы Владимирской Гильдии, и его нельзя тронуть без санкции сверху. А «сверху» в Империи означает такие кабинеты, куда даже менталисты Канцелярии заходят, предварительно постучав.
— Хорошо, Илья Григорьевич, — произнёс Серебряный наконец, и в голосе его легло едва уловимое неудовольствие, как горечь на дне чашки, которую допили до конца. — Отдыхайте в Муроме. Я свяжусь.
Он помолчал. Потом добавил, чуть тише:
— Поздравляю с помолвкой.
Разумеется, он знал. Я даже не стал удивляться.
— Спасибо, — сказал я и вышел.
Гостиница отпустила нас быстро.
Вещей было немного: один чемодан на двоих, пакет с изумрудным платьем, аккуратно сложенным и переложенным папиросной бумагой. Я расплатился на рецепции, портье пожелал счастливого пути, и через двадцать минут мы уже выруливали со двора.
Мой белый седан мирно простоял на гостиничной парковке два дня и завёлся с первого оборота. Двигатель заурчал ровно, приборная панель засветилась знакомым тёплым светом, и я привычно обхватил руль, чувствуя, как с каждой секундой возвращается ощущение контроля. Чёрные «Патриархи», водители в костюмах, канцелярские особняки — всё это отступало, и на его место приходило простое, понятное действие: руки на руле, глаза на дорогу, зеркала настроены.
Вероника устроилась на пассажирском сиденье, сбросила туфли и подтянула ноги. Знакомая привычка: она всегда сидела так, поджав колени и обхватив их руками, похожая на кошку, свернувшуюся в гнезде.
Мартовская Москва расступалась перед капотом неохотно, выплёскивая на лобовое стекло грязные брызги из-под колёс впереди идущих машин. Дворники мерно скребли по стеклу. Навигатор вёл к МКАД, обещая три часа до Мурома при хорошем раскладе.
На развязке Третьего кольца я бросил взгляд в зеркало заднего вида. Москва уходила: шпили, купола, стеклянные башни деловых кварталов, и всё это мешалось с низким небом и подсвечивалось мартовским солнцем, пробивавшимся сквозь рваные облака.
Город, в котором за три дня я успел получить досье на собственного отца, сделать предложение любимой женщине и поговорить с девятисотлетним львом. Перенасыщенный раствор событий, который при малейшем сотрясении мог выпасть в осадок непредсказуемой формы.
Но сейчас — трасса. Пять часов прямой дороги, и на другом её конце ждали Муром, центр, пациенты. Семён, державший форт в моё отсутствие. Зиновьева с её рентгеновским взглядом. Тарасов, Коровин, Ордынская. Мой мир.
Вероника протянула руку и включила радио. Тихая музыка заполнила салон — что-то джазовое, мягкое, без слов. Она положила голову на подголовник и закрыла глаза. Бриллиант на её пальце поймал последний московский луч и бросил радужный блик на потолок салона.
На плече уснул Фырк. МКАД остался позади. Впереди открылась трасса М-7, и я прибавил газу. Мотор откликнулся ровным, надёжным гулом, асфальт лёг под колёса серой лентой, и Москва наконец отпустила.
На развязке за Ногинском я ушёл на платную М-12 — широкую, пустоватую, с новенькой разметкой и заборами от лосей по обочинам.
Мартовский асфальт блестел после утреннего дождя. В низинах стелился жидкий, клочковатый туман, похожий на ватные тампоны, разложенные по операционному полю. По обочинам лежали грязные, ноздреватые сугробы, изъеденные талой водой, и чёрная земля проступала сквозь снег, как некроз сквозь здоровую ткань.
Вероника дремала. Голова чуть съехала набок, губы приоткрылись, и в такие моменты она выглядела совсем юной — не бригадным фельдшером, а
