Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Я посмотрел на Веронику. Она посмотрела на меня. Между нами не нужно было слов — достаточно было этого короткого, длиной в удар сердца, обмена взглядами, какой бывает между хирургом и ассистентом перед разрезом.
— Я к ней, — сказала Вероника, уже поднимаясь.
Я кивнул.
В голове, чётко и холодно, оформилась мысль, и эта мысль была страшнее судорог Витька и чернеющих пальцев вместе взятых.
Два разных пациента. Два совершенно разных клинических синдрома. Одновременное начало. Один стол.
Одна еда…
И тут раздался третий крик.
Глава 15
Одна еда.
Мысль ещё пульсировала в голове, когда из центра зала вырвался третий крик.
Подросток. Лет пятнадцати, худой, длинношеий, в джинсах и мятой белой рубашке, уже выпущенной из-под ремня. Он вскочил из-за стола, сгибаясь пополам, обхватив живот руками, и лицо его приобрело тот серо-зелёный оттенок, по которому любой лекарь безошибочно определяет: сейчас. Именно сейчас.
Его вырвало прямо на пол.
Обильно, фонтаном, содержимым желудка с кусками непереваренной пищи и кислым запахом, ударившим в нос через весь зал. Мальчишка согнулся ещё ниже, захрипел, и второй спазм скрутил его с такой силой, что колени подломились, и он рухнул на четвереньки в собственную рвоту.
Подросток водку не пил. Это я отметил автоматически, как ставят галочку напротив пункта в клиническом протоколе. Перед ним на столе стояли стакан с компотом и тарелка с недоеденным холодцом.
Справа от него с грохотом упал стул. Полная женщина в цветастом платье — та, что накладывала оливье, — соскользнула с сиденья и осела на пол. Тихо, без крика и спазмов. Глаза остекленели, зрачки фиксировались в одной точке, и дыхание стало частым, поверхностным, еле заметным — грудная клетка поднималась на миллиметры, и с каждым вдохом амплитуда уменьшалась.
Ступор. Угнетение центральной нервной системы.
Не психоз или судороги — обратная сторона той же монеты: торможение вместо возбуждения.
Четыре пациента. Четыре разных клинических картины. Одна причина.
Свадебный гомон оборвался, как отрубают аппарат ИВЛ. Тишина продержалась секунду — ровно столько мозгу требуется, чтобы переключиться с режима праздника на режим выживания, а потом зал взорвался.
Крики, визги, скрежет отодвигаемых стульев.
Гости шарахнулись от стола, налетая друг на друга, спотыкаясь о ножки стульев и опрокинутые бутылки. Невеста, всё ещё державшая мать на коленях, кричала что-то неразборчивое, и слёзы текли по щекам, размывая тушь чёрными ручейками.
Гитарист прижался к стене, обхватив инструмент как щит. Кто-то перевернул тарелку с холодцом, и студенистая масса поползла по скатерти, медленно и безразлично, как ползёт некроз по тканям.
— Это водка паленая! — заорал мужик в мятом костюме, вскочив из-за стола и тыча пальцем в центр стола, где стояли бутылки. Лицо его побагровело от праведного гнева — или от страха, что отличить друг от друга было невозможно. — Я же говорил, не берите с рук! Отравили, суки!
Паника — худшее, что может случиться в замкнутом пространстве с ограниченными выходами. Я видел, как трое мужчин двинулись к двери, расталкивая женщин, и давка в проходе могла бы за минуту превратить кафе в морг.
Витёк бился подо мной, подросток захлёбывался рвотой на полу, женщина с пальцами теряла конечность, вторая в ступоре переставала дышать, и двадцать перепуганных людей ломились к выходу.
Хватит.
Я оставил Витька. Перехватил взгляды двух парней в спортивных костюмах — тех самых, которых мужик раскидал десять минут назад, но которые вернулись и держали.
— Витёк на вас, — сказал я коротко. — Набок. Голову набок. Не давайте захлебнуться. Не отпускайте.
Они кивнули. Побелевшие, с трясущимися руками, но кивнули — за пятнадцать минут совместной работы на полу я стал для них старшим, и вертикаль подчинения встала намертво.
Я вскочил на стул.
Деревянное сиденье скрипнуло под ногами. С этой высоты зал открылся целиком — бьющиеся тела, разбегающиеся гости, перевёрнутые стулья, лужи рвоты и разлитого алкоголя. Операционный театр, лишённый стерильности, инструментов и персонала.
— Я лекарь! Меня зовут мастер-целитель Разумовский!
Голос, поставленный годами работы в реанимации, перекрыл гвалт, как скальпель вскрывает кожу — чисто, без сопротивления. Люди остановились. Мужики у двери обернулись. Невеста подняла мокрое лицо.
— Всем тихо!
В зале наступила тишина. Кто-то всхлипывал, кто-то хрипел, но крики прекратились, и тридцать пар глаз уставились на меня — человека, стоящего на стуле посреди хаоса.
— Это не метанол, — сказал я, и каждое слово падало в тишину с хирургической точностью. — От паленой водки слепнут и впадают в кому, а не видят жуков под кожей и не теряют пальцы. И подросток водку не пил. Здесь другое.
Пауза. Я обвёл зал взглядом. Убедился, что слушают.
— Всем стоять на местах. Кто тронет еду или воду на столах — умрёт.
Слово «умрёт» ударило по залу, как разряд дефибриллятора. Мужик в костюме отдёрнул руку от стакана, который собирался поднять. Женщина у стойки выронила бутерброд. Дальнобойщики за окном, до сих пор жевавшие с невозмутимостью крупного рогатого скота, одновременно отодвинули тарелки.
Я нашёл Веронику. Она стояла на коленях рядом с матерью невесты, прижимая почерневшую кисть женщины к своей груди — грела, пытаясь хоть немного расширить спазмированные сосуды теплом собственного тела.
— Ника! Вызывай скорую! Две бригады, лучше три! Диспетчеру передай дословно: массовое отравление неизвестным нейротоксином, судороги, острый психоз, ишемия конечностей! Код красный!
Вероника кивнула, уже вытаскивая телефон из кармана свободной рукой. Движение отработанное — фельдшер скорой помощи набирает номер диспетчерской быстрее, чем большинство людей разблокируют экран.
— И аптечку! — крикнул я, разворачиваясь к стойке бара, за которой прятался бармен — молодой парень лет двадцати с лицом цвета свежего гипса. — Бармен! Аптечку на стол! Живо!
Бармен мигнул. Потом нырнул под стойку и вынырнул с белым пластиковым боксом, на крышке которого красовался выцветший красный крест.
Я спрыгнул со стула.
Мозг работал в режиме, для которого в медицине катастроф есть термин «сортировка». Триаж. Оценка каждого пострадавшего за секунды: кто умрёт сейчас, кто умрёт через десять минут, кто может подождать. Безжалостная арифметика, в которой сострадание — роскошь, а единица измерения — время.
Я метался между телами, и Сонар гудел на предельной мощности, сканируя каждого, кого я касался. Информация шла потоком — пульсы, давления, температуры, сосудистый тонус, — и я впитывал её, как губка впитывает кровь с операционного поля.
Витёк — судороги волнообразные, пульс сто шестьдесят, температура тридцать девять и два. Мозг горит, сосуды в спазме, но сердце пока тянет. Десять минут.
Мать невесты — без сознания, пульс нитевидный, пальцы правой руки чёрные до вторых
