Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Семён проверил проходимость центрального венозного катетера — подключичного, установленного ещё в первый день. Промыл физраствором, убедился, что обратный ток крови есть — значит, катетер в вене, не мигрировал, не тромбировался.
Сменил флакон с N-ацетилцистеином на свежий, выставил скорость, зафиксировал время в карте. Аккуратный, округлый почерк — Зиновьева приучила его писать разборчиво, и Семён был ей за это благодарен, хотя признаваться в этом вслух не собирался.
Давление — сто десять на семьдесят. Диурез — пятьдесят миллилитров в час. Температура — тридцать шесть и восемь. Всё в границах нормы, всё стабильно, всё под контролем.
На широком подоконнике, залитом мартовским дневным светом, сидела кошка.
Шипа вылизывала переднюю лапку — сосредоточенно, тщательно, с той врождённой элегантностью, какую кошки сохраняют при любых обстоятельствах.
Солнечный свет проходил сквозь её полупрозрачное тело и ложился на подоконник мягкими, слегка размытыми тенями.
Семён записал последний показатель в карту и потянулся к инфузомату, чтобы перенастроить скорость введения.
— Мой резерв полон, мальчик.
Прохладный, бархатистый голос Шипы прозвучал в его голове с кошачьей ленцой. Семён привык к нему за последние дни и уже не вздрагивал, хотя поначалу ронял шприцы от неожиданности.
— И наша с тобой нить стала прочной. Крепкой. Время пришло, Семён. Я отправляюсь на поиски Совета Старейшин.
Семён замер с рукой, протянутой к инфузомату. Повернулся к подоконнику. Шипа перестала вылизываться и смотрела на него зелёными глазами, в которых плескалось что-то похожее на мягкую, кошачью заботу.
— Как так, Шипа? — произнёс он вслух, забыв, что в палате лежит пациентка. Голос его прозвучал глухо, растерянно, совсем не так, как должен звучать голос ординатора, контролирующего ситуацию. — Прямо сейчас? Ты же… ты меня бросаешь?
Он услышал собственные слова и смутился. По-детски, до красных ушей. Ему двадцать четыре года, он ординатор, он спасал людей, он держал сосуды мозга под контролем во время хелатирования. И вот стоит в палате и жалуется духу-кошке, что она уходит. Жалко. Стыдно.
Но за последние дни он привык к ней. К её едким комментариям про его технику внутривенных инъекций («Левее, мальчик, левее, ты же не дрова колешь»). К её тихому мурлыканью, когда ночная смена тянулась особенно долго.
К ощущению чужого тёплого присутствия рядом. Насмешливого, но надёжного. Присутствия, которое заполняло ту пустоту, что осталась после отъезда Разумовского и ареста Шаповалова, когда Семён впервые понял, каково это — быть старшим на посту.
Шипа спрыгнула с подоконника. Мягко, беззвучно, на четыре лапки и подошла к его ноге. Астральный бок скользнул по щиколотке, и Семён ощутил лёгкий холодок сквозь ткань халата и штанины — невозможное прикосновение, ставшее привычным.
— Глупый двуногий, — произнесла Шипа, и в мысленном голосе её впервые не было ни грамма сарказма. Только усталая, вековая нежность существа, умеющего любить ровно настолько, насколько позволяет кошачья гордость. — Я не бросаю. Я ухожу по своим кошачьим делам. Кто-то должен рассказать Совету, что творится в мире. О Демидове. О клетках. О том, что двуногие научились ловить наших и выкачивать из них жизнь.
Она обошла его ногу, описав полный круг, и задрала голову. Зелёные глаза серьёзно, пронзительно смотрели снизу вверх.
— Я скоро вернусь. И не смей тут убивать пациентов без меня.
Семён хотел ответить чем-нибудь достойным, остроумным, но горло перехватило, и он только коротко кивнул, по-мужски стиснув челюсть.
Шипа мигнула.
Серебристое тело пошло рябью, стало прозрачным, как утренний туман, и растворилось в солнечном свете, лившемся из окна. На секунду Семёну показалось, что за стеклом мелькнул тонкий стремительный силуэт, летящий сквозь мартовское небо, а потом и он пропал.
На подоконнике осталось тёплое пятно, в котором медленно кружились пылинки.
Семён стоял посреди палаты и чувствовал пустоту. Физическую, осязаемую. Там, внутри, где ещё минуту назад ровно вибрировала нить привязки, стало тихо. Связь не порвалась, он ощущал далёкий, еле уловимый отголосок Шипы, уходящей всё дальше.
Но тихо. Одиноко.
Он вздохнул. Провёл ладонью по лицу, стирая выражение, которое не подобало ординатору, и повернулся обратно к инфузомату.
Работа. Капельница. Пациентка. Давление, пульс, диурез. То, что не требует от тебя эмоций и не задаёт неудобных вопросов.
Семён потянулся к кранику, регулируя скорость подачи раствора.
В палате стояла абсолютная тишина — только мерный писк кардиомонитора и тихое бульканье капельницы. Солнце лежало на полу тёплыми прямоугольниками. За окном каркала ворона.
И в этой тишине, за его спиной, раздался голос Елизаветы.
Тихий. Слабый. Сухой, как шелест бумаги.
— С кем… с кем вы сейчас разговаривали, лекарь?
Глава 14
Вероника ждала ответа. Стояла у стеллажа, побелевшие пальцы сжимали деревянную полку, и в глазах её плескалась та особенная тревога, которую я видел у родственников пациентов после тяжёлой операции: всё кончилось, но непонятно — хорошо или плохо.
Я открыл рот, чтобы ответить, но не успел.
По мысленной связи ударило так, что я вздрогнул.
— Эй! — взорвался Фырк. Материальный бурундук сидел на архивном столе и рыжий хвост колотил по толстому фолианту с частотой, которую кардиомонитор зарегистрировал бы как тахикардию. — Куда⁈ А как же механика привязки⁈ Он же обещал рассказать, как эти нити работают! Старый уклонист!
Голос Фырка звенел обидой существа, которому пообещали конфету и унесли вазу. Триста лет жизни, столетия накопленных вопросов о природе собственной Искры, и вот — единственный дух, способный дать ответы, растворился в пыли, не договорив.
Мне пришлось прикусить щёку изнутри, чтобы не рассмеяться. Вероника стояла бледная, ещё не отошедшая от давления Хранителя, а мой фамильяр устроил истерику из-за пропущенной лекции по астральной биомеханике.
— Ну беги, — ответил я, позволив усмешке скользнуть по нити привязки. — Догоняй девятисотлетнего льва в астрале. Если сможешь.
Фырк фыркнул. Звук получился оглушительно громким для существа размером с ладонь. Передняя лапка описала в воздухе возмущённый полукруг, словно отмахиваясь от самой идеи.
— Мне триста лет, у меня лапки короткие, — заявил он. — Пусть сам бегает. Обещал — значит должен. У духов тоже есть профессиональная этика. Должна быть.
Вероника переводила взгляд с меня на бурундука и обратно, и выражение её лица менялось от растерянного к привыкающему.
— Фырк, — сказал я уже спокойным тоном. — Ррык вернётся. И ты получишь свои ответы. А сейчас успокойся и дай мне тридцать секунд на Веронику.
Бурундук надулся. Щёки раздулись по-хомячьи, усы встопорщились, но возражать он
