Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Плечи опустились. Челюсть расслабилась. Пульс упал до шестидесяти, и я стоял в этой маленькой кофейне, прижимая к себе девушку, ради которой стоило резать мозги английским лордам и терпеть шахматные партии Серебряного.
Фырк тактично покинул моё плечо, поднялся под потолок в астральной форме и завис у стены рядом с меловой доской меню. Я краем сознания уловил его присутствие — бурундук с преувеличенным интересом изучал каллиграфическую надпись «Латте на миндальном» и старательно делал вид, что всё происходящее внизу его абсолютно не касается.
Вероника отстранилась первой. Подняла лицо, и я увидел, что её глаза влажные, но она не плакала. Просто переполнилась и не сумела удержать.
— Ты выглядишь так, будто вагон разгрузил, — сказала она, оглядывая моё лицо с выражением, знакомым каждому лекарю: осмотр, оценка, тревога. — Когда ты последний раз спал?
Хороший вопрос. Я прикинул. Где-то между «посягнул на престол» и «ваш отец — предатель», и было место на сон. Наверное, но я не помнил точно.
— Потом расскажу, — сказал я, и она, умница, не стала настаивать. Уловила интонацию «не здесь, не сейчас» и отступила, хотя глаза её продолжали обшаривать моё лицо с профессиональной цепкостью. — Главное — мы оба здесь.
Я взял её за плечи. Мягко, но так, чтобы она чувствовала — следующие слова важны.
— Слушай. Раз уж мы оба оказались в столице. Давай мы проведём это время как нормальные люди. Просто ты и я. Канцелярия подождёт, пациенты в надёжных руках, экстренных вызовов не будет.
Вероника смотрела на меня снизу вверх, и нижняя губа её слегка подрагивала от облегчения.
— Нормальные люди? — переспросила она с улыбкой, в которой сомнение мешалось с надеждой. — Ты вообще помнишь, как это — быть нормальным?
— Нет, — признался я. — Но я готов попробовать.
Она засмеялась. Тихо, немного надтреснуто, прижавшись щекой к моей груди, и этот смех стоил всех панорамных видов всех столиц мира.
Я посмотрел на столик, заваленный документами. Папки, печати, доверенности с подписями Нечаевых, квитанция об оплате пошлины, штамп Центральной регистрационной палаты — всё аккуратно собрано и разложено по порядку.
Вероника вела дела так же, как операционная сестра раскладывает инструменты перед хирургией: каждый документ на своём месте, каждая копия пронумерована. Я ещё раз убедился, что не ошибся в диагнозе. Не ошибся в ней.
Пятно от пролитого кофе расплывалось, пропитывая бумагу. Вероника перехватила мой взгляд и ойкнула.
— Ой, договор!
— Ничего, — сказал я. — Высохнет. Это же черновик?
— Да!
— Тогда собирай бумаги — машина ждёт.
— Машина? — она округлила глаза. — Откуда у тебя машина?
— Прилагается к моему очарованию.
Вероника фыркнула привычным, домашним звуком, от которого мне стало тепло и просто, и принялась запихивать папки в сумку. Фырк под потолком одобрительно качнул хвостом.
* * *
Дальше всё случилось быстро, как случаются хорошие вещи, само собой.
Саша довёз нас до гостиницы «Метрополь» — я выбрал её не за помпезность, а за горячую воду, толстые стены и расположение в десяти минутах пешком от всего, что может понадобиться двум людям, решившим прожить один день без хирургии и бюрократии.
Администратор за стойкой взглянул на мою помятую куртку, на небритый подбородок и на усталые глаза, и в его лице мелькнуло сомнение. Потом он увидел карту, и сомнение сменилось радушием — деньги лежащие на моем счету, обладали свойством превращать самые скептические лица в самые гостеприимные.
Номер оказался просторным, светлым, с высокими потолками и окном, выходившим на Театральный проезд. Вероника ахнула на пороге, а потом засмеялась и упала на кровать, раскинув руки, и лежала так минуту, глядя в потолок с выражением человека, впервые за сутки позволившего себе не думать о дороге, документах и мартовском гололёде.
Я принял душ. Горячий, долгий, до красной кожи, до пара, заполнившего ванную комнату целиком. Вода стекала по плечам и забирала с собой всё: лондонскую операционную, кровь Кромвеля на перчатках, взгляд Серебряного, слово «предатель», мокрый снег в парке у особняка.
Я стоял под потоком и чувствовал, как слои напряжения уходят один за другим — мышечный спазм в трапециях, тупая боль за глазницами, свинцовая тяжесть в ногах. Организм, сутки работавший на адреналине, наконец получил команду «отбой» и начал сдавать посты.
Когда я вышел из ванной, Вероника спала. Свернулась калачиком поверх покрывала, не сняв обуви, и дышала глубоко, ровно. Я снял с неё ботинки, накрыл пледом и сел в кресло у окна.
За стеклом жила Москва — другая Москва, не та, что виднелась из окна канцелярского особняка. Солнце пробилось сквозь тучи и заливало Театральный проезд щедрым, влажным светом, отражаясь в лужах и мокрых крышах.
Капель стучала по карнизу, и этот звук — дробный, торопливый, живой — был самой прекрасной музыкой, какую я слышал за последние трое суток.
Фырк устроился на подоконнике в материальной форме, греясь в солнечном пятне. Хвост его обвил задние лапы, глаза были полузакрыты, и он мурлыкал — тихо, на грани слышимости, как мурлычут существа, чувствующие себя в безопасности.
Я посмотрел на спящую Веронику. На Фырка, мурлыкавшего в солнечном пятне. На капель за окном.
Потом закрыл глаза и заснул прямо в кресле — мгновенно, как проваливаются в наркоз. Пустой, глубокий, чёрный сон. Просто — выключился.
Проснулся я от запаха кофе и ощущения, что кто-то стоит рядом.
Вероника. Она успела принять душ, переодеться в чистую рубашку из своей дорожной сумки и заказать в номер два капучино и круассаны. Мокрые волосы были распущены по плечам, и от них пахло гостиничным шампунем — цитрусовым, безликим, но сейчас этот запах казался мне лучше любого парфюма.
— Четвёртый час, — сказала она, протягивая мне чашку. — Ты проспал два часа в кресле. Шея не болит?
Шея болела. Но я не стал об этом говорить.
— Собирайся, — сказал я, отпив кофе. — Мы идём гулять.
Москва встретила нас капелью, солнцем и тем особенным мартовским воздухом, в котором зима и весна перемешаны, как два лекарства в одном шприце.
Снег ещё лежал в тени, но на солнечной стороне тротуары уже просохли, и люди шли без шапок, подставляя лица свету. Кто-то расстегнул пальто. Кто-то снял перчатки.
Город линял, сбрасывая зимнюю шкуру, и в этом медленном превращении чувствовалось что-то терапевтическое — выздоровление после долгой, тяжёлой болезни.
Мы шли по Тверскому бульвару, и я держал Веронику за руку и всё остальное на время перестало существовать.
Фырк сидел у меня на плече в астральной форме и молчал. Бурундук обладал редким для трёхсотлетнего существа качеством — он умел
