Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Впрочем, когда за тобой стоит Серебряный, вопрос «положено» отпадает сам собой.
Чёрный внедорожник ждал у крыльца, с тонированными стёклами и номерами, при виде которых любой инспектор на трассе предпочёл бы внезапно ослепнуть. Водитель оказался немногословным мужиком лет тридцати пяти, с короткой стрижкой и шеей борца, — из тех, кто одинаково уверенно чувствует себя и за рулём, и в рукопашной.
— Куда едем? — спросил он, когда я забрался на заднее сиденье.
— Покровка. Кофейня «Кофеин», рядом с книжным.
— Понял.
За стеклами машины серый московский день. Метель сдохла окончательно — небо висело низкое, рыхлое, набухшее влагой, и снег на тротуарах уже превращался в грязноватую кашу под ногами прохожих.
Март в Москве — это не весна. Это затянувшаяся агония зимы, мокрая и некрасивая.
Машина выехала на улицу и влилась в поток.
Фырк дождался, пока мы отъедем от особняка, и перешёл в астральную форму. Я почувствовал знакомое покалывание на правом плече и через секунду бурундук появился на привычном месте, невидимый для водителя, но ощутимый для меня каждой шерстинкой.
— Ну что, двуногий, — протянул Фырк по мысленной связи, и голос его вибрировал одобрением, которое бурундук старательно маскировал под небрежность. — А самка-то у тебя — огонь.
Я покосился на полупрозрачный силуэт у себя на плече. Фырк сидел, обхватив мою ключицу хвостом, и щёки его были раздуты — верный признак того, что он собирался произнести длинную речь.
— Нет, ты подумай, — продолжил он, распаляясь. — Ты по заграницам мотаешься, мозги режешь, с Серебряным торгуешься, а она — хоп! — и поехала отвоёвывать ваше гнездо. Одна. По трассе. Зимой. Триста вёрст!
— Я в курсе, пушистый. Я только что с ней разговаривал.
— Будь она бурундучихой, — Фырк выпрямился на плече и расправил хвост с торжественностью знаменосца, — я бы на ней немедленно женился. Не раздумывая. Такие самки на дороге не валяются, двуногий. Хватай и не отпускай!
Я усмехнулся, глядя в окно. Москва ползла за стеклом, забитая машинами до состояния хронического тромбоза. Водитель перестроился в левый ряд, обходя маршрутку, и я поймал своё отражение в боковом стекле — размытый контур лица на фоне проплывающих витрин.
— А я и не собираюсь её упускать, — ответил я Фырку. — Знаешь, я давно об этом думаю.
Бурундук замер. Хвост перестал покачиваться, уши встали торчком, и чёрные глаза-бусины уставились на меня с выражением, в котором любопытство боролось с недоверием.
— «Об этом» — это о чём конкретно? — уточнил он подозрительно. — О том, чтобы не упускать? Или о том, чтобы…
Он не договорил, но мысленная связь услужливо передала образ: кольца. Я не стал ни подтверждать, ни опровергать — Фырк и так считал ответ с моего лица, потому что триста лет жизни научили его читать двуногих лучше любого менталиста.
За окном проплыл Чистопрудный бульвар — мокрые скамейки, голые деревья, пруд, затянутый последним серым льдом, доживавшим свои часы. Люди шли по тротуарам, подняв воротники, и каждый второй смотрел под ноги, обходя лужи.
Я думал о Веронике. О том, что она не просто ждёт меня. Она прикрывает тыл. Делает то, что нужно, в тот момент, когда это нужно, и не спрашивает разрешения — берёт и делает.
Качество, не преподаваемое в университетах. Оно либо есть, либо нет, и у Вероники Орловой оно был. Как у опытной операционной сестры: видит, что скальпель нужен, и подаёт его раньше, чем хирург успевает протянуть руку.
Она приняла меня целиком. Со всеми Серебряными и Демидовыми, с ночными вызовами и экстренными перелётами, с врагами, о существовании которых нормальная женщина предпочла бы не знать.
С говорящим бурундуком, в конце концов.
Сколько девушек сбежали бы с воплями при виде трёхсотлетнего духа-фамильяра, жующего орехи у тебя на подушке?
Решение, зревшее давно. Месяцы, если считать с того момента, когда я впервые поймал себя на том, что засыпаю спокойно только рядом с ней. И сейчас окончательно оформилось.
— Фырк, — позвал я мысленно.
— М?
— Поможешь мне с одним делом?
Бурундук прищурился.
— Это зависит от дела, двуногий. Если тебе опять надо перетаскивать мебель, то я, напоминаю, вешу четыреста граммов и принципиально против эксплуатации малых народов.
— Мне нужно будет выбрать кольцо.
Фырк открыл рот. По мысленной связи прокатилась волна и я с удивлением понял, что это радость.
— Ну наконец-то, — проворчал он, и голос его звучал хрипловато, как будто в горле застрял орех. — Я уж думал, ты будешь тянуть до пенсии. Триста лет живу — таких тугодумов не видал.
Я усмехнулся и откинулся на спинку сиденья.
Кофейня «Кофеин» оказалась крохотным заведением на углу Покровки — кирпичные стены, деревянные столики, запах свежемолотых зёрен и корицы, от которого в носу щекотало ещё на пороге. Саша припарковал «Патриарх» на тротуаре, куда нормальный человек поставить машину не рискнул бы, но номера Канцелярии превращали правила дорожного движения в рекомендации.
— Подожду здесь, Илья Григорьевич, — сказал он, заглушив двигатель.
— Спасибо.
Я толкнул стеклянную дверь и вошёл. Колокольчик звякнул над головой.
Вероника сидела у дальнего окна.
Я увидел её сразу. Глаз зацепился за единственное яркое пятно в этом помещении пастельных тонов.
Она обложилась папками — плотными, канцелярскими, с синими печатями и штампами, и из-под одной папки торчал хвост длинного договора. Обе руки обхватывали бумажный стаканчик с кофе, и она грела об него ладони, хотя в кофейне было тепло. Нервная привычка — я знал это за ней. Когда Вероника тревожилась, ей всегда хотелось держать в руках что-нибудь тёплое.
Выглядела она уставшей. Под глазами залегли тени, волосы собраны в небрежный хвост, на щеке отпечаток шарфа, как бывает после долгой дороги, когда прижимаешься к стеклу и засыпаешь на минуту. Но глаза светились.
Она подняла взгляд.
Стаканчик с кофе замер на полпути ко рту.
— Илья!
Вероника вскочила. Стул отъехал назад, стаканчик накренился, и кофе плеснул на договор, но Вероника этого не заметила, потому что уже бежала ко мне.
Я поймал её. Руки обхватили знакомое тело, притянули к себе, и она вжалась в меня — лбом в ключицу, ладонями в спину, всем своим весом, как человек, добравшийся наконец до берега. От неё пахло дорогой. Бензином, кожей автомобильного сиденья и совсем немного, лёгкими, цветочными духами, какие она надевала «в город».
Я зарылся лицом в её волосы и закрыл глаза.
Несколько секунд. Больше и не потребовалось.
Тело получило сигнал «свои» — и сбросило напряжение,
