Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Глава 11
— Я в Москве, — выпалила Вероника.
Мозг споткнулся. Как процессор, получивший команду, не предусмотренную архитектурой.
Тело уже стояло в боевой готовности — кулак сжат, плечи развёрнуты, адреналин на низком старте. И весь этот аппарат экстренного реагирования, заточенный под катастрофы, вдруг обнаружил, что катастрофы нет.
Есть Вероника. Она в Москве. По непонятной пока причине.
— Как в Москве? — переспросил я. — Что случилось?
— Подожди, подожди, дай я объясню! — затараторила она, и я услышал, как на том конце звякнула ложечка о фарфор. Значит, сидит в кафе, значит, жива, здорова, пьёт что-то горячее, и это знание опустило мой пульс на добрые пятнадцать ударов. — Помнишь тех, у которых мы покупаем дом?
— Помню.
— Они оба слегли. Тяжелейшая пневмония, двусторонняя, с температурой под сорок. Жена в больнице, муж дома, но еле ходит. Им физически не добраться до Центральной регистрационной палаты, Илья. Они лежачие.
Я молчал, слушая. За окном снег перестал валить стеной и сыпался теперь мелко, лениво, как будто метель выдохлась и доживала последние минуты.
— А я вчера получила письмо от нашего поверенного, — продолжала Вероника, и голос её постепенно набирал уверенность. — С первого числа вступают в силу новые правила регистрации для одарённых. Полный пересмотр реестра. Если не подать оригиналы с их подписями до пятницы, сделку заморозят. На полтора месяца минимум. А потом придётся начинать всё заново — новая оценка, новые справки, новая экспертиза участка…
Полтора месяца. Я прикинул. Полтора месяца — это упущенное окно. Дом в Муроме был не просто домом. Он был точкой опоры и мечтой. Должен стать местом, куда возвращаешься после суток в операционной и знаешь, что стены свои.
— И ты взяла доверенности и поехала сама, — закончил я за неё.
Пауза на том конце. Я почти видел, как Вероника прикусила губу.
— Да, — сказала она тихо, виновато. — Я взяла твои ключи от белого седана и поехала сама. Илья, я знаю, что трасса весной — это каша, и фуры, и видимость ни к чёрту, но я вела аккуратно! Очень аккуратно. Восемьдесят километров в час, не больше. Руки на руле, глаза на дорогу. Ни одного обгона, клянусь!
Пять часов. Пять часов за рулём по мартовской трассе, где асфальт покрыт слоем грязной жижи, где фуры обдают лобовое стекло фонтанами бурой воды, где каждый поворот — рулетка на гололёде.
Я закрыл глаза и выдохнул. Медленно, контролируя диафрагму, как учат на курсах управления стрессом. Хотя ни один курс не учит справляться с тем, что любимая женщина рискует жизнью ради штампа в бумажке. Первая реакция — страх. Запоздалый и бессмысленный, потому что она уже здесь в безопасности, и бояться нечего. Но тело не слушало логику: ладони вспотели, а в солнечном сплетении сжался узел, от которого тянуло вниз.
А следом пришло другое. Тёплое, тяжёлое, как глоток горячего чая после ночного дежурства.
Она не стала ждать. Увидела проблему и решила её. Сама. Пока я ковырялся в мозгах в Лондоне и разбирался с этрусскими тайнами, Вероника Орлова села за руль и проехала триста километров по зимней трассе, чтобы спасти их дом.
Наш дом.
Мужская гордость шевельнулась и ворчливо уступила место уважению. Профессиональному, если хотите, потому что я всю жизнь работал с людьми, способными принимать решения под давлением, и знал цену этому качеству.
— Отчаянная моя девчонка, — сказал я, и голос мой стал мягким, бархатным, совершенно непригодным для общения с магистрами-менталистами и пригодным только для одного человека на свете. — Я не ругаюсь. Просто переживаю за тебя.
— Правда? — Вероника выдохнула с таким облегчением, что у меня защемило в груди. Она ждала скандала. Готовилась к нему, репетировала оправдания, и от этого мне стало одновременно горько и смешно, потому что ни одна нейрохирургическая операция не пугала меня так, как пятисекундная пауза в её голосе пять минут назад.
— Правда, — подтвердил я. — Ты сдала документы?
— Да! — она почти крикнула это слово, и радость вернулась в её голос, живая, звонкая, заполнившая трубку целиком. — Полчаса назад получила штамп. Всё, Илюша. Оригиналы приняты, регистрация запущена. Совсем скоро дом будет наш!
Наш.
Странное слово для человека, прожившего в этом мире достаточно, чтобы привыкнуть к казённым койкам ординаторских и гостевым комнатам при больницах. Привыкнуть к тому, что «дом» — это там, где стоит твой чемодан сегодня ночью.
И вот теперь — наш дом. С участком, с яблонями, с видом на реку, о котором Вероника рассказывала, сияя глазами, как ребёнок, нашедший подарок под ёлкой.
— Где ты сейчас? — спросил я.
— В кофейне на Покровке. «Кофеин», может знаешь? Рядом с книжным. Взяла латте и пирожок с вишней, сижу и трясусь, потому что всю дорогу тряслась и никак не могу остановиться…
— Сиди там, — сказал я. — Пей кофе. Съешь ещё один пирожок. Никуда не уходи. Я за тобой выезжаю.
— Ты же в Москве?
— Я в Москве.
— Илюша! — и в этом «Илюше» было столько всего — облегчение, нежность, усталость, предвкушение встречи, — что я на секунду прижал телефон к уху крепче, чем следовало, словно пытался удержать этот голос физически.
— Жди, — повторил я. — Скоро буду.
Отключил вызов. Экран погас, и в тёмном стекле отразилось моё лицо. Всё те же круги под глазами, та же щетина, но улыбка стала шире и глупее. Хорошая, правильная глупость. Та, от которой лечить не нужно.
Фырк высунул нос из кармана куртки.
— Двуногий, — прошептал он, и усы его подрагивали от любопытства. — Она плакала?
— Нет, — ответил я. — Она тряслась. Есть разница.
— Тогда почему у тебя такая физиономия, будто тебе только что вручили орден?
Я не стал отвечать. Развернулся и пошёл по коридору обратно.
Спать теперь я не собирался.
На первом этаже особняка дежурный агент сидел за стойкой у входа. Молодой, подтянутый, с аккуратным пробором и глазами, в которых читалась готовность выполнить любой приказ, если он исходит от человека с достаточно высоким допуском.
— Мне нужна машина, — сказал я, остановившись перед ним. — С водителем. На два-три часа.
Агент окинул меня быстрым взглядом — оценка, идентификация, допуск. Я видел, как он мысленно прогнал мою физиономию по внутренней базе и получил ответ: Разумовский, мастер-целитель, гость магистра Серебряного, уровень содействия — максимальный.
— Одну минуту, Илья Григорьевич.
Он снял трубку внутреннего телефона, произнёс несколько фраз, которые я не расслышал, и через сорок секунд — я засёк — передо мной лежали ключи и пропуск на выезд из гаража.
— Чёрный «Патриарх», бронированный, водитель Александр, стоит у служебного входа. Будет ждать столько, сколько потребуется.
