Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
У Патриарших прудов Вероника потянула меня к витрине бутика. Потом к другой. Потом к третьей. Я шёл за ней и наслаждался её оживлением — она показывала мне платья, сумки, туфли, делилась мнениями о цветах и фасонах, и в этих совершенно бессмысленных с точки зрения хирургии разговорах была та целительная сила, какую не даёт ни одна Искра.
Обычная жизнь. Обычные радости. Витамин, которого мне не хватало месяцами.
В четвёртом бутике — маленьком, с золотой вывеской и одним манекеном в витрине — Вероника остановилась. Замерла перед вешалкой с вечерними платьями и тронула пальцами тёмно-изумрудный шёлк, переливавшийся при каждом движении.
— Красивое, — сказала она тем голосом, каким женщины говорят о вещах, очень им нравящихся — и заведомо недоступных.
Я посмотрел на бирку. Цена была внушительной, но чек Кромвеля, переведённый на мой счёт, делал подобные цифры абстракцией. Лорд заплатил за операцию щедро — по-королевски, если быть точным, — и деньги лежали на карте нетронутыми, потому что до сих пор мне было не на что и некогда их тратить.
Как и деньги императора. Но я решил их пущу на обустройство дома. А вот Кромвелевские деньги.
— Примерь, — сказал я.
Вероника обернулась. Посмотрела на меня с тем выражением, в котором читалось «ты серьёзно?» вперемешку с «пожалуйста, будь серьёзен».
— Илья, это стоит…
— Я знаю, сколько это стоит. Примерь.
Она исчезла за бархатной занавеской примерочной. Я стоял у стойки с аксессуарами и ждал, и в этот момент Фырк на моём плече зашевелился.
— Двуногий, — шепнул он по мысленной связи. — Пока она там возится…
Я понял его без слов. Повернулся к витрине, за которой виднелся ювелирный магазин через дорогу — маленький, неброский, с золотыми буквами на тёмном фасаде. Я приметил его ещё на подходе.
— Отвлеки её, — мысленно попросил я Фырка. — Я на пять минут.
— Семь, — поправил бурундук деловито. — Выбирать кольцо за пять минут — это оскорбление института брака.
Фырк нырнул за занавеску и начала тараторить с Вероникой. Заговаривать зубы он умел мастерски.
А я вышел из бутика, перешёл дорогу и толкнул дверь ювелирной лавки. Внутри пахло кожей и дорогим деревом. Пожилой ювелир за прилавком — сухонький, с лупой на лбу и пальцами, привыкшими к вещам хрупким и ценным, — поднял на меня глаза.
— Мне нужно кольцо, — сказал я. — Обручальное. С бриллиантом. Не кричащее, но такое, чтобы она посмотрела и поняла, что я не шучу.
Ювелир окинул меня взглядом. Видимо, остался доволен, потому что кивнул и выложил на бархатную подушечку три кольца. Я выбрал среднее — белое золото, один камень, чистый, как капля воды на стекле, не гигантский, но и не скромный. Правильное кольцо для правильной женщины.
— Размер? — спросил ювелир.
Я назвал. Руки Вероники я знал наизусть. Профессиональная деформация: лекарь запоминает руки людей лучше, чем их лица.
Бархатная коробочка легла во внутренний карман куртки. Сердце ударило чуть быстрее — не страх, скорее предвкушение, похожее на ту секунду перед первым разрезом, когда скальпель уже в руке, план операции выверен, и остаётся только начать.
Когда я вернулся в бутик, Вероника вышла из-за занавески и встала перед зеркалом. Фырк довольно подмигнул ей и прыгнул обратно в астрал.
Платье сидело на ней так, словно его шили по мерке. Тёмно-изумрудный шёлк обнимал фигуру, подчёркивая то, что нужно подчеркнуть, и скрывая то, что скрывать было незачем. Вероника смотрела на своё отражение с выражением детского изумления. Она-то привыкла к джинсам, свитерам и практичным курткам, и сейчас обнаружила в зеркале женщину, о существовании которой почти забыла.
— Ну? — спросила она, обернувшись.
— Берём, — сказал я. — И туфли к нему.
— Илья!
— Это не обсуждается, Орлова.
Она покачала головой, но губы её расползлись в улыбке, а глаза засияли и я понял, что выиграл этот маленький бой.
Фырк на моём плече расправил хвост и мысленно произнёс одно слово: «Молодец».
Ресторан назывался «Высота».
Панорамный зал на тридцать четвёртом этаже, стеклянные стены от пола до потолка, и за ними — вечерняя Москва, распростёртая внизу, как огромный операционный стол, подсвеченный миллионом огней.
Красная площадь горела тёплым золотом, Кремль стоял тёмной глыбой на фоне ночного неба, и Москва-река извивалась внизу светящейся змеёй, отражая фонари набережных.
Я забронировал столик у окна ещё из отеля — позвонил, назвал фамилию, и что-то в моём голосе или в самой фамилии убедило метрдотеля выделить лучшее место в зале.
Вероника шла рядом со мной между столиками, и я видел, как на неё оборачиваются. Изумрудное платье, распущенные волосы, уложенные мягкой волной, и выражение лица — не заученная светская маска, а живое, открытое счастье, от которого она светилась изнутри. Несколько мужчин за соседними столиками проводили её взглядами. Я позволил себе секундное, совершенно ненаучное удовольствие от мысли, что эта женщина со мной.
Фырка в ресторане не было. Перед выходом я оставил его в номере, и этот разговор стоил мне изрядных дипломатических усилий.
— Значит так, пушистый, — объяснил я ему в отеле. — Сегодня вечером ты остаёшься здесь. Я заказал тебе в рум-сервис два набора отборных орехов — кедровые и фундук. Телевизор работает, пульт на тумбочке.
Фырк воззрился на меня с выражением оскорблённого достоинства.
— Ты меня бросаешь, — заявил он. — В самый ответственный момент. Я, между прочим, должен проконтролировать процесс! Вдруг ты кольцо уронишь? Вдруг коробочку не той стороной откроешь? Вдруг запнёшься на полуслове?
— Фырк.
— Что?
— Ты — бурундук. Невидимый для всех, кроме меня. Но я-то тебя вижу. И если в момент, когда я буду делать предложение женщине, которую люблю, у меня на плече будет сидеть бурундук и комментировать происходящее — я за себя не ручаюсь.
Он раздул щёки. Потом сдулся. Потом махнул лапкой — жест, удивительно похожий на фирменный жест Серебряного, закрывающий неудобные темы.
— Ладно, — проворчал он. — Но орехи должны быть свежими. И пульт от телевизора должен лежать в зоне досягаемости моих лап. И если ты вернёшься без ответа «да» — я тебя усыновлю из жалости.
Я оставил ему орехи, пульт и мысленное обещание рассказать всё в деталях.
И вот теперь я сидел напротив Вероники за столиком у панорамного окна, а внизу сверкала вечерняя Москва, и рояль в углу зала выводил что-то негромкое, джазовое, ненавязчивое, и официант с безупречной выучкой только что унёс десертные тарелки, и между нами стояла свеча в хрустальном подсвечнике, и пламя её покачивалось от нашего дыхания.
Бархатная
