Академист - Илья Городчиков

— Вы понимаете, что после такого Совета вас могут не отпустить, а наоборот, закрутить гайки?

— Понимаю.

— И всё равно хотите?

— Если меня собираются держать в клетке, я предпочитаю услышать, кто держит ключ.

В глазах Лебедева мелькнуло что-то похожее на раздражение. Не сильное, но настоящее.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я передам запрос.

— Когда?

Профессор не обманул, и Совет собрали уже к полудню. Сказать, что такой скорости я не ожидал, — не сказать ничего. Со слов студентов можно было сделать вывод, что Совета можно было дожидаться неделями и далеко не факт, что они вовсе соберутся. А здесь — буквально по одной просьбе.

Большой зал Совета находился в старом корпусе, куда обычных студентов, судя по выражению служащих, водили примерно так же часто, как преступников к месту казни. Высокий купол, тёмные деревянные панели, гербы кафедр, портреты прежних ректоров, длинный овальный стол, вокруг которого сидели люди, привыкшие решать не расписания, а судьбы направлений, школ и, при необходимости, самих студентов.

Главы кафедр пришли лично и все. Удивительно, но раз для моей персоны, а других выступающих как-то не наблюдалось, собрали столь важных людей, то посчитали за важную проблему, которую стоит решить как можно быстрее.

Лебедев, пусть и не был столь важным человеком, оставался внутри, сидя по правую сторону от центрального кресла, которое пока что пустовало, не занятое ректором Академии.

Я же стоял под их взглядами. Очень знакомое ощущение. В прошлой жизни я не раз выступал перед советом директоров, инвесторами, банками, министерскими комиссиями и людьми, которые с улыбкой могли уничтожить проект на миллиард. Здесь вместо экранов были магические таблицы, вместо графиков — свитки с печатями, вместо финансового директора — профессор боевой магии, способный при желании выбить из меня аргументы вместе с воздухом. Суть особо не менялась.

— Господа профессора, — начал я. — Я не пришёл просить освобождения от учёбы. Я пришёл обозначить конфликт обязанностей, который Академия не может больше игнорировать.

Несколько лиц стали холоднее. Хорошее начало. Если совету директоров не нравится первая фраза, значит, она хотя бы не пустая. К тому же, раз реагируют на мои слова, то сидят здесь не для галочки, а для действительного решения вопросов.

Я перечислил всё без лишней драматизации. Дом Читаловых. Три сестры. Производства. Рабочие. Контракты с военным ведомством. Совместные проекты с Гладковыми. Нападение на поезд. Попытка пронести бомбу именно в вагон, где ехала группа студентов, среди которых оказались почти все люди, с кем я успел установить рабочие контакты. Непонятная замена цеппелина на железнодорожный маршрут. Угроза, которая стала очевидной не только для меня, но и для Академии.

— В нынешнем виде моё положение невозможно, — сказал я. — Академия требует полного присутствия, но за её стенами остаётся род, за который я отвечаю. Если меня держат здесь как обычного ученика, мои враги используют моё отсутствие. Если я покидаю Академию самовольно, я нарушаю правила и подставляю уже вас. Поэтому я прошу решить вопрос прямо: исключить меня или предоставить особый внешний статус с правом покидать Академию в неучебное время.

— Вы весьма уверенно ставите условия, — заметил чиновник с цепью.

— Я формулирую проблему. Условия ставит реальность. Будь живы мои родители, то не было бы никаких проблем, но реальность сейчас совершенно иная. Я не могу дольше ждать очередного нападения на мою семью и отвечать постфактум.

— Вы считаете Академию виновной в нападении? — спросила профессорша контурной диагностики.

— Я считаю, что Академия несёт ответственность за студентов, которых вывезла по изменённому маршруту. Но сейчас важнее другое: если нападение было направлено против меня, то опасность для остальных студентов возникает от моего вынужденного присутствия там, где я не могу действовать как глава рода. Если нападение было направлено против группы, значит, Академия тем более должна перестать делать вид, что всё решается расписанием.

Профессор Огнев хмыкнул.

— Жёстко.

— Нагло, — поправил кто-то.

— Иногда это одно и то же, — сказал Огнев.

Я рассчитывал, что Лебедев хотя бы частично поддержит. Не из доброты. До того он старался всячески мне помочь, пусть и из личных желаний и пока что скрытой от меня выгоды. Раз уж у него имелись на меня планы, то лучше постараться сделать так, чтобы я остался живым-здоровым.

— Господа, — произнёс он спокойно. — Михаил Алексеевич говорит убедительно. Это не делает его позицию безопасной. Перед нами поздно раскрывшийся маг с нестабильными силами, слабым обучением и сильным инстинктом выживания, магия которого не до конца поддаётся обучению и классифицированию. За время его нахождения здесь он успел доказать, что его силы нужно контролировать. Да, он не раз спасал людей. Но именно это создаёт опасную иллюзию контроля. — Лебедев помолчал, посмотрев мне в глаза. — Отпустить его сейчас в свободное перемещение, — продолжил профессор, — значит поставить под угрозу не только его самого, но и окружающих. Господин Читалов умён, решителен, склонен к самостоятельным действиям и не умеет останавливаться там, где обычный студент испугался бы. Академия должна не ослаблять наблюдение, а усилить обучение и контроль.

И сколько бы он ни пытался скрыть за своими речами свои интересы, я отлично понимал, что он страстно желает меня удержать, наблюдать, изучать. Слишком многое уже сходилось вокруг него: встреча с отцом перед взрывом, назначение куратором, появление у ворот во время сбоя, помощь с радио, прикрытие после фабрики, теперь — безупречная речь против моей свободы. Глупо было представлять, что он будет на моей стороне до последнего решения.

Спор затянулся. Боевой факультет считал, что меня нужно учить под надзором, но признавал, что глава рода не может быть заперт как гимназист. Маготехники хотели сохранить доступ к моим «необычным практическим реакциям», что прозвучало почти оскорбительно. Лекарская школа напомнила, что после каждого моего «практического проявления» им достаётся работа. Надзорное направление требовало формального протокола любого выхода. Чиновник с цепью осторожно намекал, что императорская воля не отменяет академического регламента, но и регламент не должен создавать политический скандал.

Тупик разрубил тихий голос.

— Хватит.

Центральное кресло больше не было пустым. Когда именно вошёл ректор, я не заметил.

Столетний старик из рода Толстых сидел под гербом Академии так неподвижно, что на миг мог показаться частью мебели, если бы не глаза. Возраст высушил его тело, согнул пальцы, оставил на лице глубокие складки, но в этих глазах не было старческой мутности. Там стояла ясность человека, пережившего столько студентов, министров, императорских фаворитов и научных