Восхождение Морна. Том 6 - Сергей Леонидович Орлов

Прислонившись к прилавку и скрестив руки на груди, я позволил себе минуту тишины, в которой можно было разложить всё по полочкам без спешки, так, как я привык раскладывать тактические задачи.

Итак, Артём, что мы имеем…

Туров уезжает через три-пять дней, и вместе с ним исчезнет негласная защита, под которой рос мой бизнес все последние месяцы, а это значит, что до его отъезда нужно успеть попросить об одном последнем одолжении — знакомстве или рекомендации, которая в торговом мире стоила дороже мешка золота и которая могла бы хотя бы частично закрыть образующуюся брешь.

Склад забит на три четверти, рынок Сечи исчерпан, и если в ближайшее время не найти выход на имперскую торговлю, то через месяц-полтора начнём терять деньги. Это решаемо, но только если сегодня вечером разговор с Жилиным состоится и закончится чем-то большим, чем вежливым рукопожатием, а для этого нужно оказаться в нужном месте в нужное время и не облажаться.

Все эти задачи, каждая со своим таймером, сходились в одной точке — сегодняшний приём у коменданта, где можно было за один вечер и найти Жилина, и прощупать расклад сил в городе, и заложить хоть какую-то основу на случай, если Туров уедет раньше, чем я успею с ним поговорить.

В прошлой жизни я знал по опыту, что лучшие решения рождаются не тогда, когда у тебя бесконечность времени и полная свобода выбора, а когда часы тикают, ставки растут и пространство для манёвра сужается с каждой минутой, потому что именно тогда мозг начинает работать с той холодной ясностью, которую невозможно купить за деньги.

Ладно, Артём. Бывало и хуже. По крайней мере, в этот раз тебя никто не пытается убить прямо сейчас — и то хлеб.

Оттолкнувшись от прилавка, я пошёл наверх переодеваться. Вечер обещал быть очень интересным…

Глава 4

Интерлюдия. Маски

Несколькими неделями ранее…

Тронный зал Императорского дворца был создан для того, чтобы каждый входящий чувствовал себя ничтожным. Потолки в шесть человеческих ростов, колонны из чёрного мрамора с прожилками золота, и между каждой парой колонн — портрет кого-то, кто при жизни мог превратить тебя в горстку пепла одним лишь движением пальца. Кем бы ни был архитектор, он определённо знал своё дело: ты ещё не дошёл до трона, а уже хотел поклониться.

Только вот на графа Родиона Морна подобные приемы уже давно не действовали. Он бывал здесь достаточно часто, чтобы перестать обращать внимание на потолки, портреты и прочую декоративную мишуру. Двадцать лет при дворе приучают к тому, что настоящая опасность никогда не висит на стене в золотой раме — она всегда сидит напротив тебя и улыбается.

Сегодня опасность сидела на троне и выглядела так, будто мечтала оказаться в любом другом месте.

Император Пётр Четвёртый, Хранитель Печатей и Покровитель Двенадцати Домов, полулежал на троне в позе человека, которому решительно не хотелось здесь находиться. Мантия из белого меха стоимостью в годовой бюджет баронства сползла с левого плеча, и Император выглядел в ней как комнатная собачка, которую нарядили на праздник.

Пухлые пальцы правой руки лениво перебирали виноградины на блюде, которое кто-то из слуг додумался поставить прямо на подлокотник трона. Впрочем, «додумался» — не совсем правильное слово. За долгие годы правления Петра Четвёртого двор усвоил простую истину: если Его Величество хочет виноград во время аудиенции, Его Величество получит виноград во время аудиенции, и спорить с этим — всё равно что объяснять кошке, почему нельзя спать на твоей подушке. Кошка выслушает, моргнёт и просто уляжется обратно.

Ему было около пятидесяти пяти. Румяный, полный, с бегающими глазками и мягкими чертами лица, которые излучали благодушие, как печка излучает тепло — постоянно, ровно и, казалось, без малейшего участия разума. Каждый аристократ в Империи был убеждён: на троне сидит безобидный дурак, и это устраивало всех, потому что дурак предсказуем, не лезет в дела Домов и не задаёт неудобных вопросов.

Родион Морн, граф и глава одного из Двенадцати Великих Домов, был убеждён в этом точно так же.

Он стоял перед троном в парадном мундире с гербом Морнов на груди — лицо высечено из мрамора, руки сложены за спиной, подбородок чуть приподнят. Поза человека, привыкшего командовать, а не подчиняться. Рядом — Мария, и даже здесь, в тронном зале, где всё было создано, чтобы подавлять, она умудрялась выглядеть так, будто пришла по собственной воле. Тридцать восемь лет, тёмные глаза, прямая спина, ни тени суеты в движениях — красивая, молчаливая и, как считал весь двор, бессильная. Жена, которая заплатила рангом А за рождение первенца и навсегда застряла на ранге В. Женщина, которую можно жалеть, но не нужно принимать в расчёт.

Впрочем, ни Родион, ни Мария не смотрели друг на друга. Оба смотрели мимо трона — туда, где по правую руку от Императора стоял Громобой.

Не заметить его было невозможно: бритоголовый здоровяк ростом с дверной проём, тёмно-бурые линии земляной печати тянутся по лицу от скулы через лоб за затылок, и пол едва заметно вздрагивает при каждом его шаге. Командир Длани Императора — семи архимагов, единственной силы в Империи, которую Двенадцать Домов не могли ни купить, ни сломать, ни обойти.

За колоннами угадывались ещё двое: худая седая женщина с серебристым узором на половине лица — Паутина, а где-то рядом, может быть у дальней стены, а может быть прямо за спиной — Тень. Сухой старик, который только что стоял в одном месте, а теперь стоит в другом, и никто не уловил момент перемещения.

Родион знал каждого из них.

— Морн! — воскликнул Император таким тоном, будто только что вспомнил, что у него назначена аудиенция. — Вы пришли! Чудесно. Присаживайтесь… нет, стойте. Если сядете, я расслаблюсь и забуду, зачем вас вызвал. А мне через час обещали фазана. Нового повара выписали, откуда-то с юга, говорят, творит чудеса. Кстати, вы пробовали южную кухню? Острая, невозможно острая, но что-то в этом есть…

Пётр оборвал сам себя, будто потерял нить, и уставился на блюдо с виноградом. Сорвал ягоду, рассмотрел её на свет, а затем съел.

Родион склонил голову ровно на столько, на сколько требовал этикет.

— Ваше Величество. Для нас честь быть принятыми.

— Честь, да, конечно, — Пётр рассеянно