Изгнанники Небесного Пояса - Джоан Виндж

— Вы поделитесь?

Размышляя, как легко солгать, он проговорил:

— Я запрошу разрешения. Возможно, я его получу, а может быть, и нет.

Он ожидал какой‑то реакции, но получил лишь странное бессилие, словно ей было бы легче, солги он и оправдай тем ее предательство. Или здесь еще что‑то? Ему вспомнился Вади Абдиамаль.

— А команда? Если вы… оставите корабль в целости.

— Если я захвачу их живыми? — Ее дочь… наконец подыскал он правдоподобное объяснение. — Значит, для вас она все‑таки важна?

Пламенная Шива уставилась на него потухшими глазами.

— Да… конечно… — ответила она таким же безжизненным голосом и вдруг взорвалась опять: — Все они важны! Они пытаются спасти нас!

Она осеклась и закусила губу.

Рауль переступил с ноги на ногу.

— Если они не окажут сопротивления, мы отпустим вашу дочь и другого члена экипажа. Если вы этого хотите. — Это само по себе станет достаточным наказанием. — Что касается остальных… на борту предатель–демархист, который раскрыл иномирцам местонахождение нашей перегонной фабрики. Не думаю, чтобы у него оставалась какая‑то альтернатива. — Но я все еще хочу получить объяснение. — А внешники, вернее, остатки экипажа… полагаю, так или иначе мы убедим их пойти на сотрудничество с нашим флотом.

— Вы их не отпустите. Никогда. — Это не был вопрос.

— Вряд ли им или нашему флоту когда‑либо представится возможность даже обсуждать подобное.

Она кивнула или, может, покачала головой, выполнив странное кособокое движение.

— Мы делаем, что можем… и принимаем, что получаем. Мы в ответе за свои действия. — Снова упрямство, протест, внутренний огонь… Она обернулась к призракам лэнсингской Ассамблеи. — Мы принимаем их последствия.

— Сандоваль? — подозвал его жестом Рауль. — Уведи ее, пускай починит радио. Не позволяй ей ничего передавать, я повторяю, ничего, пока не получишь от меня приказа.

— Слушаюсь. — Сандоваль подтянулся, отдал честь и увел ее. Женщина шагала, окруженная конвоирами, но голову держала высоко и гордо.

Рауль делегировал еще двоих охранять воздушный шлюз, а одного бойца оставил при себе. Премьер–министр и прочие безмолвно ожидали, отдавая себе отчет — как отдавал его и он — в собственной неспособности считаться с последствиями и контролировать что бы то ни было.

Премьер повернулся к Ветру Китаву, мантия его распахнулась, как распускающийся цветок.

— Ты. Ты что тут внизу делаешь?

— Ты знаешь, что я там делал. — Ветер Китаву, дернувшись, отклеился от стены. — Ребенок. Вы все знали, не делайте вида, что не знали!

Премьер отшатнулся, и не было в этом движении ничего величественного.

— Тогда и от нас ничего не жди! Ты же понимал, что так произойдет. Прими последствия собственных ошибок… и возвращайся к работе.

Он протянул руку. Рукав мантии всколыхнулся, обнажив грязевую коросту, покрывавшую руку от локтя до запястья. Завидев ее, спутник Рауля снова расхохотался. На этот раз Рауль не стал его осаживать, но лишь отвернулся.

— Ветер Китаву?

Ветер Китаву, уныло бредущий к двери палаты, остановился.

— Ты на поверхность?

Безликий кивок.

— Должен сказать… жене. Сказать про ребенка.

— Тогда мы с тобой. Я хочу взглянуть на эти проклятые сады.

— Проклятые сады… — эхом откликнулся чей‑то голос. Ветер Китаву пошел дальше к выходу. Рауль последовал за ним. Он не потрудился обернуться или попрощаться с премьер–министром всего Небесного Пояса.

Рауль Накаморэ шел за безучастным проводником из туннеля в туннель, уровень которых теперь постепенно повышался. Впереди возникла и стала разрастаться светящаяся точка такой интенсивности, что могло то быть только солнце. Но теперь Раулю предстояло выйти под дневной свет способом вполне естественным для любого человека за бесчисленные годы существования вида и абсолютно новым, неожиданным, для него самого.

Он выбрался на солнце свободно, легко, не преодолевая никаких барьеров.

И остановился, впитывая окружающее, ослепленный роскошной зеленью, которая раскинулась во все стороны от холма с врезанным в него люком. Рауля посетило внезапное рельефное, как наяву, видение гидропонных теплиц Великой Гармонии: там было тепло и влажно, как в аду (с точки зрения обычного гражданина). Спутник Рауля с корабля поспешно спрятался в туннеле позади, но Рауль резко приказал ему вылезать. Периодические работы на гидропонных плантациях требовались от всех граждан. Он сам в юности служил там, но, став Рукой Гармонии, был освобожден от подобных обязанностей. У высокого ранга есть и кое–какие привилегии, как ни крути.

Стайка рабочих в латаной–перелатаной одежде наблюдала за ним. Вид у них был ничуть не более устрашающий, чем у туннельных жителей позади. Изолированный от окружения скафандром, он не имел возможности испытать реальность садов и понять, каково это было — жить на Древней Земле. Два варианта будущего ждут его выбора в точке равновесия жизни и смерти, и какое бы решение он сейчас ни принял, а такой возможности более не представится.

Он оглядывал унылые грязные лица слонявшихся кругом людей. Они были отмечены безошибочно опознаваемыми печатями генетических уродств. А наверху, за филигранной сеткой крон хрупких высоких деревьев, виднелась прозрачная мембранная крыша небес, кое–где траченная неуклюжими заплатками. Некогда существовала и вторая крыша, силовое поле, предохранявшее обитателей астероида от космических лучей, но искусство его генерации было давно утрачено. Постоянный труд на гидропонных плантациях в Великой Гармонии считался наказанием. Здесь тоже так, но по–другому: наказание выносится уж по тому, что стал(а) ты жертвой обстоятельств… Он не снимал шлема, продолжая опасаться заразы, но не обычной, болезнетворной, а более тонкой, духовной. Желания проникаться духом этого места он все же не имел.

— Что происходит? — вцепился кто‑то в рукав Ветру Китаву, и ветхая ткань сползла с плеча в месте надрыва. — Они что, теперь будут тут шляться и поучать нас в скафандрах, как нам правильно жить?

Ветер Китаву рванулся, высвободился и поддернул разорванный рукав.

— Нет… — Голос его упал, он бессильно повел рукой в сторону пришельцев. Рауль не нашел слов. Он слушал мягкий свист ветерка, смотрел, как лениво колышутся высокие деревья, тянущиеся к атмосферной пленке, наблюдал, как проявляется на лицах рабочих слишком знакомое выражение: отчаяние столь глубокое, что даже в ярость оно перерасти не сможет.

Ветер Китаву в свою очередь задал какой‑то вопрос, и человек, остановивший его первым, махнул рукой в сторону. Не спросясь, даже не оборачиваясь, Ветер Китаву ответвился туда и пропал в кустах, оставив после себя медленно опадающий на землю дождик