Наследие - Джоан Виндж

— О Боже! Черт… — Его пепельно–бледное лицо прижималось к напружинившемуся предплечью. — Господи, только бы не кровотечение…

— Что?.. Хаим, Бога ради, скажи, что с тобой!

Она затрясла его.

— Кишки у меня. Язва у меня.

— Язва? — Она выпустила его. — У тебя язва?

Он кивнул.

— О Шива! Почему ты не сказал?

— А зачем? — выдохнул он, не глядя на нее. — Ну что бы ты сделала?

— Это угроза — для нас обоих! — Ее руки в бессознательном жесте сочувствия сомкнулись на животе комбинезона. — Ничего посильнее из лекарств у тебя нету?

Таблетки антацида и бутылка искательно продвигались к полу каюты.

— Не мог себе позволить.

Она до боли закусила язык, затем произнесла как можно тише:

— Думаешь, у тебя кровотечение?

Она мало что знала про язвенную болезнь, но достаточно, чтобы понять причину его страха: прободение без медицинской помощи может привести к гибели.

Он покачал головой.

— Когда я обследовался, то не… Нет. Но мне все хуже и хуже. Никогда раньше так не болело.

— То, что мы там видели… Я не думала, что оно на тебя так повлияет. Я считала, ты достаточно такого повидал… раньше…

Она замолчала, потеряв нить мысли.

— И я ненавидел на это смотреть! Я до сих пор ненавижу! Ненавижу обламываться снова и снова, ни одной стоящей находки, всегда один…

У него слезы набухли на глазах, а потом потекли, распространяясь по лицу блестящей пленкой под ее изумленным взглядом.

— Как те несчастные безумцы в глубине скалы, копаюсь и копаюсь по свалкам, умираю по сантиметру внутри, как вся эта гребаная система!

Тело его сводили судороги боли и фрустрации.

— Но мы не такие, как они, — однако тут ей внезапно припомнилась странная эмоция, охватившая душу в темных недрах астероида.

— Мы хуже их. У нас был шанс поработать командой, и не просто командой, а… — Он снова поднял голову, и она заткнула его одним взглядом, как уже поступала раньше.

— Нет. Ни за что. — Она вздрогнула при звуке собственных слов и резко побледнела. Покачала головой, для чего пришлось использовать все телесные силы. — Не после того, что произошло.

Она поняла, что больше не может сдерживаться под его взглядом, и отвернулась. Лишенные отделки переборки цвета слоновой кости расплывались и растягивались в бесконечность.

— Ты это и сам знал.

— Ты это и сам знал! Ты мне даже шанса не дала. Вот потому–то и не могло получиться, даже если б мы что–нибудь нашли… — дыхание с шипением вырвалось у него между зубов. — Убирайся. Оставь меня в одиночестве, пожалуйста.

Она вылетела из каюты, хлопнув дверью, и направилась по узкой шахте к себе. Свернулась калачиком, закрыла глаза, прижалась к поручню у двери, утонув в более глубоком, чем простая темнота, мраке своего сознания, пока не потеряла всякое представление о ходе времени. Но свет ждет ее, она это знала — в этой каюте или за дверью, а может, среди миллиона звезд, без устали полыхающих в ночной глубине. Она жива, она ничего не может с этим поделать, достаточно открыть глаза, чтобы узреть свет, признать его, совершить акт веры. А открыть их, в конечном счете, проще, нежели держать сомкнутыми… Она открыла глаза, болезненно заморгав на ярком свету.

Выпустила металлическую хваталку, в которую вцепилась, оттолкнулась от стены в сторону рундука, кровати и спального мешка. В рундуке лежали немногочисленные вещи, без которых она обойтись не могла, включая маленький клад переводных книг Древней Земли — ключи, открывавшие выход из одиночного заключения жизни в другие умы и другие миры. Она отщелкнула крышку и со всевозможной аккуратностью стала рыться в растревоженных, медленно воспаряющих из рундука предметах. Наконец отыскала нужную книгу, ту, которой не касалась с той самой минуты, когда Хаим д'Артаньян отдал ее из рук в руки при встрече в Мекке.

Открыла и стала смотреть, как от этого движения сами по себе шелестят страницы. Нерешительными движениями наугад разделила их, паря в воздухе; глаза выхватывали давно знакомую фразу из одного эссе, абзац из другого, заметки, нацарапанные на полях ее собственной рукой в ответ на мысли автора. Перевернув очередную страницу, она вдруг увидела карандашную пометку, сделанную чужой рукой под ее записями. Она там написала: Смерть на–станет в одиночестве; но не может же это одиночество быть сильнее, чем при жизни? И ей ответил незнакомец: Да, да, да…

Книга выплыла из ослабевших пальцев, ее собственное лицо тоже сделалось теплым и скользким от слез. Она разрыдалась так, как не плакала, сколько себя помнила, и рыдания ее заполнили пустоту каюты. Все это время она держала собственную жизнь на привязи, принимая презрение мира и позволяя тому ранить душу. Она рыдала, пока не выбилась из сил, зная, что все доступные ей слезы не вымоют этой печали до остатка.

Но тело наконец стало достаточно легким, чтобы совладать с собственной инерцией; она выбралась из каюты и снова пересекла лестничный колодец. Где–то внизу застрекотал кузнечик. Она осторожно, а затем более громко, постучала по двери каюты Хаима, которая все еще была закрыта, и не получила ответа. Она открыла дверь. Сначала показалось, что каюта пуста, потом Митили разглядела контуры тела Хаима в коконе спального мешка, привязанного страховочными ремнями к койке. Перелетела ближе к его постели. Он был жив, но крепко спал. Хамелеон висел над его головой, зацепившись за хваталку. При виде Митили животное пробудилось, посмотрело на нее одним глазом и стало менять цвет. Прежде бледное, оно частично темнело, а частично светлело, инстинктивно приспосабливаясь к новым условиям. Как и всегда. Два сапога пара, подумала она, снова поглядев на Хаима, но в этой мысли не было горечи.

Снова воспарив в воздух, она рассеянно перехватила рукой поручень и стала наблюдать за спящим. Пока он спит и беззащитен, она вольна следить за ним, сама оставаясь недоступна, и наконец опустить собственный щит. Она почувствовала, что прошлое стало прошлым, за ошибки заплачено, проступки исправлены, насколько вообще это доступно человеку. Она позволяла прошлому смешиваться с настоящим и вытеснять его до такой степени, что места для новой жизни и завтрашнего дня не оставалось вовсе… А кого она карала, кроме себя самой? Зачем? Можно подумать, она недостаточно настрадалась…

О Боже, есть ли среди живых кто–то, кто не испытывает ненависти к себе самой…