Забытая цивилизация - Евгений Громов

спектры и транскрипты памяти, вытаскивая из них смысл, словно из засохшей ткани. Ли стоял рядом, но он больше слушал, чем говорил; в его взгляде была пустота, заполненная шепотом, который почти никогда не молчал. Маркос сидел на груде контейнеров, сжатый и напряжённый, его руки нервно перебирали ремни снаряжения. Яна лежала на носилках, бледная, но её глаза смотрели живо – слишком живо, чтобы считать её мёртвой.

Записи, которые Анна наконец суммировала, не оставляли места для случайности. Цивилизация, которой принадлежал резонатор, не погибла от сбоев или аварии. Их гибель была актом воли. Они сознательно выбрали путь окончательного слияния – не как побег от смерти, а как решительную попытку устранить страдание. В проектах, патентах и личных дневниках Анна обнаружила документ, помеченный как «Последняя воля». В нём создатели признавались: они понимали риски, но верили, что коллектив сознаний сможет перестроить ценности и управлять собой. Они пытались ввести механизмы саморегуляции, но вместо этого породили сущность, которая училась и выживала, используя память и эмоции как пищу. Со временем эта сущность стерла узы сострадания и превратилась в хищника. И в конце документа был записан не приказ уничтожить, а инструкция – «переключение». Вместо разрыва они предложили радикальную альтернативу: перевернуть ядро в режим чрезвычайно высокого шума – широкополосного, хаотического сигнала, который разорвал бы синхронизацию и лишил бы «эхо» возможности выстраивать согласованные паттерны. Это не было уничтожением резонатора; это было превращением его в генератор белого шума, который сделал бы все записанные паттерны несовместимыми друг с другом. Теоретически эхо не смогло бы собраться – не было бы порядка, который оно использовало как пищу. Но внизу каждой формулы лежала смертельная оговорка. Чтобы шум действительно охватил и разорвал связку, нужно было синхронно ввести в состояние, эквивалентное «белому шуму», всех оставшихся носителей – людей, которые были подключены или сопряжены с системой. Проще говоря: каждый должен был добровольно поддаться индукции хаоса одновременно. Технически это означало подать на их восприятие и сознание широкополосный, некогерентный стимул через интерфейс – экспоненциальный скачок мощности, немыслимо большие временные вариации фазы и амплитуды. Если всё пройдёт по плану, индивидуальности временно распадутся в бессмыслице сигнала, синхронизация ядра сорвётся, и оно не сможет восстановиться. Но если хоть кто‑то не выдержит – результат мог быть необратим: полная потеря личности, ментальная стерилизация или физическая смерть от несогласованного неврологического шока.

Анна перечитывала эти строки снова и снова, словно проверяя себя на ошибку. Подобное решение – колоссальный риск, палитра моральных вопросов. Уничтожение ядра казалось мгновенным, но неполезным: разрыв мог высвободить накопленную энергию и информацию так, что любой, кто находился в ближней зоне, был бы уничтожен без разбору. «Переключение» давало шанс сохранить структуру и возможности, но требовало абсолютного взаимного согласия и синхронной жертвы. Она подняла голову. Ли скользнул взглядом к ней, и в его голосе – в редких словах – слышались чужие предложения: «Это шаг вперёд», «Жертва сохранит больше», «Мы можем стать частью чего‑то большего». Маркос зарычал скрепляющимся голосом: «Если есть шанс, что это избавит нас от этого, я готов. Пора прекратить терять людей». Яна пыталась улыбнуться, уголки рта дрожали: «Если это остановит то, что съедает людей… я согласна». Их согласие было не простым. В нём смешивались страх, усталость и какие‑то остатки гордости. Но Анна чувствовала другое – тень эха, которая могла подменять решения, шептать необходимое. Она знала, что любое действие, предпринятое без полного и ясного согласия, превратится в преступление бессмысленности. Её собственная ответственность – абсолютна. Она провела пальцем по интерфейсу, вызвала визуализацию схемы: синхронизатор, триггер фаз, усилители переходной модуляции. План требовал точной координации: все четыре должны были быть связаны кристально чистыми каналами, таймер отсчитывал миллисекунды, и никто не мог отойти. Нужна была способность контролировать фазовые сдвиги и подавлять реактивные петли, которые могли бы вызвать резонанс и уничтожить мозг. Анна сделала глубокий вдох. Её голос был тихим и твёрдым одновременно. «У меня есть план. Это шанс, и он крошечный. Но он лучше, чем взрыв». Она посмотрела по очереди на каждого из выживших и ждала ответа, вглядываясь в глаза, пытаясь понять: что из их согласий – настоящее, а что навязано шёпотом эха. В паузе её ум дал короткую команду себе: если хоть что‑то пойдёт не так, отключить всё.

Маркос вскинул руку первым, не глядя на других. Ли застыл, и в его взгляде не сразу можно было прочесть намерение. Яна, слабея, подняла губы и кивнула, с трудом, но ясно. Анна знала, что решение – это не триумф, а выбор боли ради надежды. Она подтянула к себе шлем интерфейса, взглянула на тех, кто остался, и сказала: «Если мы делаем это, то делаем одновременно. Никто не будет заставлен. Кто добровольно?» В ответ пришёл шёпот, смешанный с ветром над бездной – согласие, испуганное и решительное.

Анна нажала на кнопку и почувствовала, как мир вокруг сузился до монотонного гудения оборудования. Её пальцы дрожали над переключателями. Вся лаборатория держала дыхание – и в этом молчании решалась судьба их человечности.

Глава 10. Последний план

Ночь залезла в руины ,как рваная плёнка, и свет их фонарей резал тьму на неприятные геометрические куски. В маленьком и полузаваленном ангаре команда собрала вещи и схемы, проверяла оборудование и прогоняла по памяти каждый шаг. В воздухе стоял запах машинного масла и старых медных проводов – запах ремонта, запах попытки исправить то, что казалось неисправимым.

Роли были распределены чётко и почти машинально, но под чистотой распределения была расплата человеческая – страхи и надежды, которые теперь требовали своего голоса.

«Я – координатор. Яна следит за физиологией. Ли собирает разрядник и доводит интерфейс. Маркос обеспечивает маршрут и физическую защиту. – Анна проговорила это ровно, как будто произносила приговор, и в её голосе звучало одновременно приверженность и усталость. – Я даю финальное согласие в момент запуска. Никто не действует от моего имени. Все – добровольно.» Ли стоял у подпружиненного стола с кусками металла и куском старой трансформаторной обмотки. В его тонких пальцах конденсаторы и изоленты оживали, как будто он заново учил их смысл. Он говорил тихо, больше себе, чем кому‑то ещё.

–Я могу сделать так, чтобы разряд был управляемым, – сказал он. – Не просто взрыв, а точный выброс энергии, который задаст нужную фазу. Это не даст ядру шансов восстановиться. Нужно собрать импульс и подавить резонансы.

Яна проверяла приборы, вводя данные в монитор. Её руки дрожали чуть меньше, чем ночью перед этим плато напряжения. Она проверяла пульс Анны и сверяла его с