Мантия вампира - Сапир А. Инглард
Это было мое молитвенное послание Богам Морроу – я умоляла о пощаде, о спасении от ада Аукциона, от страха, истерики, боли и тоски, что душили меня изнутри. Дрожа, я поднялась на ноги и, боясь реакции, повернулась к зрителям. Лишь тогда до меня дошло – почти минута прошла с конца моего выступления, а зал молчал.
Это молчание только разжигало ужас.
Я смотрела в зал – а там повисла тишина, какой прежде не было. В толпе я узнавала черное покрывало, но оно, казалось, застыло. Все замерли.
Я моргнула.
И аукционного зала больше не было.
Я оказалась на бескрайнем поле, усеянном увядшей серой травой и бледно светящимися белыми цветами, а над головой раскинулось пустое небо – оттенок его напоминал фиолетовый с вкраплениями оранжевого. Это место казалось мне знакомым, словно я уже бывала здесь раньше, но я знала, что это невозможно – иначе я бы помнила. Легкий ветерок нес за собой запах моря, нежно играя с моими волосами.
Внезапный яркий золотой локон упал на глаза – я схватилась за волосы, ощущая, как сердце бешено колотится в груди. Больше не было того грязно-коричневого цвета – волосы вновь обрели свой естественный светлый оттенок, словно вся краска вдруг растворилась в воздухе.
Резко подняв голову и отпустив волосы, я обвела взглядом поле, глаза метались в поисках хоть какого-то ориентира, – где же я?
Ведь я больше не была в Лиге Рэйна.
Я точно не в Новой Англии.
Но существовало ли на Земле такое место? Настолько тихое и одновременно холодящее душу, где в безоблачном, беззвездном, бессолнечном небе не распознать ни единого оттенка?
Сердце гулко билось в ушах, и я сделала шаг вперед, но шорох справа заставил меня резко обернуться, и в горле застрял крик. На мгновение я подумала, что мне это показалось, но вскоре в нескольких шагах от меня что-то зашевелилось среди увядших колючек.
Я осторожно подошла ближе, пока не оказалась прямо перед движущимся существом среди сухой травы.
Это была птица. Странная голая птица с головой орла, телом фазана, длинным хвостом, похожим на крысиный, и большими бесперьевыми крыльями. Кожа ее была такого же серого цвета, как трава вокруг, движения резкие и дерганые, глаза плотно закрыты – словно она боролась с невыносимой болью.
Я присела перед птицей, не в силах наблюдать, как она корчится на земле. Похоже, она почувствовала меня, так как замерла, раскрыв белый клюв, и издала мучительный стон, совсем не похожий на птичий.
Но я не могла просто сидеть и смотреть, как она страдает. Я осторожно взяла птицу на руки, села на сухую хрустящую траву и начала гладить ее, как кота.
– Все будет хорошо, – солгала я, понимая, что птица близка к своей смерти. – Все будет хорошо.
Веки птицы задрожали, а затем приподнялись, раскрыв пару темных, как рубины, глаз. Эти рубины смотрели прямо в душу, и в них было гораздо больше чувств, чем просто ужасная боль, – там жила печаль.
Это разорвало меня на части, словно я смотрела на старого друга, который готов сделать последний вдох. Не в силах сдержаться, я разрыдалась, заливаясь слезами.
– Не умирай, – умоляла я, – пожалуйста, не умирай.
Я затаила дыхание, когда увидела, как в глазах птицы выступили слезы, зеркально повторяя мои.
Дрожа, я смотрела, как ее веки опускаются, а слезы катятся по лицу, падая на землю.
Птица перестала двигаться.
Она умерла.
И вместе с ней будто умирала и я.
– Нет! – закричала я, прижимая птицу к себе; слезы лились потоком, как прорвавшаяся плотина. – Нет, нет, нет… – всхлипывала я, горюя о ней как о своей собственной плоти и крови. Как будто знала ее всю жизнь, хоть и увидела впервые.
Безысходность была невыносима. Казалось, я больше никогда не смогу мечтать, чувствовать, надеяться.
Будто сам Бог умер.
Что-то шевельнулось у меня на коленях, и я резко открыла глаза. С ужасом я наблюдала, как птица разлагается на глазах – тело распадается на пыль от кончика хвоста до макушки.
Я пыталась удержать ее в руках, не отпускать, но с каждым мигом все труднее было удержать не тело, а уже пепел.
Все внутри меня разбилось вдребезги, и я смотрела, как ветер уносит пепельные крупицы, пока они не превратились в крошечные точки вдалеке.
Голова рухнула на грудь. Я была разбита. Не знала, как смогу жить дальше. Как выжить, если внутри меня словно дробят на мельчайшие части.
Но затем я заметила пятно травы, на котором сидела, – ужас, боль и невыносимая скорбь сменились благоговением.
Потому что это пятно больше не было увядшим.
Оно было таким же зеленым, как спелый болгарский перец. Настолько зеленым, что смотреть на него было почти больно.
Подняв голову, я огляделась, сердце колотилось в груди, – остальная трава оставалась увядшей. Только это пятно вдруг стало здоровым.
Я подняла дрожащую руку, но тут же вздрогнула от боли. Ах да, я же ее порезала. Но почему же вдруг начало болеть? Когда я держала птицу, боли не было. Теперь же рана перестала кровоточить и только пульсировала.
Застыв на месте от нового шока, я увидела, как рана медленно затягивается, словно невидимая игла сшивает ее обратно. Потом шов исчез бесследно, меня будто никогда не резали.
Я обвила себя руками, охваченная внезапным страхом. Я подняла глаза к небу и увидела, как оно начало искажаться и рябить.
И, как с раной и птицей, весь мир – как сон – начал искажаться, будто кто-то неуклюже приподнимает занавес, чтобы возобновить спектакль после антракта.
Небо погрузилось в темноту. Здоровое зеленое пятно превратилось в ослепительно освещенную сцену с мольбертом и полотном, залитым кровью. Оставшаяся увядающая равнина сменилась черной бездной, которая была залом.
Я вернулась в зал Аукциона.
Будто все, что случилось, произошло лишь в моей голове. Я стояла рядом с готовым полотном. Тот странный, нежный ветерок исчез. Я откинула волосы и облегченно опустила плечи. Коричневый цвет вернулся. Или, может, он и не исчезал вовсе.
Подняв взгляд, я уставилась на зрителей и нахмурилась. Как и прежде, они казались недвижимыми. Были ли они в шоке? Они тоже очутились в том
