Мантия вампира - Сапир А. Инглард
Рагнор, Маргарита и другие вампиры сошли со сцены. Маргарита выглядела так, будто проглотила лимон. У Рагнора заканчивалось терпение. А остальные двое – шли с облегчением.
И будто ничего не произошло, Кайлон вновь повернулся к залу и, сияя, произнес:
– Встречайте на сцене Айлин Хендерсон!
Глава 38
Я поднялась по ступенькам на сцену, глядя на мольберт с натянутым холстом. Аплодисменты в зале звучали как слабое жужжание в ушах – все звуки заглушал грохот сердца в груди.
Лицо покраснело, когда я оказалась в центре под прицелом прожекторов. Живот скрутило, к горлу подступил ком. Мне было плохо. Мне было слишком жарко. Я физически ощущала взгляды сотен вампиров в зале – они ждали, возбужденные, как будто смотрели на очередного новичка, которого вот-вот отправят под нож.
Я остановилась возле мольберта, увидела палитру с красками на деревянном стуле и вдруг ощутила резкое болезненное сожаление. Как же глупо и самонадеянно я думала, что смогу справиться с Аукционом, выбрав в качестве выступления живопись. Дело было не только в том, что я не подготовила план. Просто я была недостаточно хороша. Потенциал? Талант? У меня не было ни того, ни другого. В лучшем случае – посредственность.
Безумный отчаянный порыв шепнул, что еще не поздно. Что я могла бы исполнить, например, «трюк Иована».
Но Эйб объяснял, что, выбрав номер, ты не можешь его заменить. Это автоматически дисквалифицирует тебя, а судьба дисквалифицированных – как у тех, кого не купили, если не хуже.
Импульс угас, и я сникла. Было слишком поздно менять курс.
Я судорожно вдохнула и поняла: готова я или нет – надо начинать. Я схватила палитру, села на табурет и уставилась на белый холст. Я пыталась придумать, что нарисовать – подошло бы что угодно, – но в голове было так же пусто, как на холсте.
«Помолись за меня Богам Морроу, Айлин. Пожалуйста».
Слова Тэнси, сказанные перед ее выступлением, эхом отдались в голове, пробив трещину в пустоте, наполнившей разум. Глаза широко открылись, когда в голове всплыла идея – ужасная, просто чудовищная идея, родившаяся на дне сознания, вцепившись когтями в мой рассудок.
«Нет, – прошептал внутри испуганный голос. – Не делай этого, Айлин».
Но идея не уходила. Она вцепилась сильнее, насмехаясь надо мной, подстрекая, дразня… предлагала сделать то, что я поклялась себе никогда – никогда – не делать.
– Ты справишься, Хендерсон, – раздался внезапный шепот Кайлона, брошенный вне микрофона. Он стоял у края сцены, недалеко от меня, подняв вверх большой палец.
Но я не почувствовала поддержки. Я была в панике. Потому что то, что сказал Кайлон, по сути означало: пора начинать. А я была слишком напугана своей единственной возможностью, чтобы шевельнуться.
Я взглянула на зал. Из-за яркого света он выглядел как черная бездна, готовая поглотить меня. Мне просто хотелось увидеть лицо Рагнора – хоть на секунду. Хотелось, чтобы он дал понять: он выкупит меня.
Но тьма была слишком густой. Как и холодное леденящее осознание: я одна.
И решение было принято.
Я закрыла глаза, глубоко и судорожно вдохнула и – с гулким стуком – уронила палитру на пол. Затем вонзила ногти в левую руку. Я не поморщилась; это ощущение было слишком знакомым. Ногти разорвали кожу, выступила кровь.
«Пожалуйста, – беззвучно молила я, ненавидя себя за то, что собиралась сделать. – Если вы слышите, отзовитесь…»
Я услышала охи и ахи из зала, но они доносились словно из-под воды. Все мои чувства сосредоточились на том, как кровь стекала из раны.
Мягкий, почти нереальный ветерок коснулся лица, когда я открыла глаза и прижала кровоточащую руку к белому холсту, размазывая кровь по поверхности, а затем позволила руке опуститься. Странно, но ветер стал чуть сильнее, будто окутал меня прозрачным покрывалом, когда я начала рисовать пальцами.
«Пожалуйста, – с отчаянием думала я, вырисовывая силуэты трех мужчин. – Помогите мне».
Я не хотела покидать Лигу Рэйна.
Я не хотела, чтобы меня купил кто-то, кроме Рагнора.
Я хотела остаться.
И сейчас, утопая в самоненависти и страхе от того, на что пошла… я понимала, что это был мой единственный шанс.
Тихо, едва слышным, надломленным шепотом, продолжая рисовать, я начала петь:
Глубоко в лесу не спрячутся птицы,
За крошками ягод придут их творцы,
В чреве природы, где жизнь зародится,
Боги грядут – но нам не укрыться…
Я прорисовала ярко-красные тела и мягко добавляла им черты, не спеша напевая:
Пусть ветер и море страхи утешат,
Любовь и смерть – от Бога дары.
Открой же глаза – узри чудо света,
Когда Боги Морроу вернутся с зари…
Кровь засохла слишком быстро, и я вновь разорвала кожу – хлестнула новая порция, заливая пальцы. Рука задрожала, но я вернула ее к холсту, заставив себя – через все внутренние преграды и стены – вытащить на поверхность воспоминания о детских сказках, что когда-то рассказывал мне отец… о Богах Морроу.
Прочь унеслись в испуге птицы,
Страх – наследие их дней,
Глаз Богов – как жар зарницы,
Сквозь века несут грозней.
Я провела большим пальцем над глазами мужчин, вырисовывая им брови. Потом окунула палец в кровь и начала наносить фон. Ветерок усилился, ласково отгоняя пряди волос от моего лица, словно пытаясь унести прочь и мое отчаяние.
В цепи пали, в скорбь закованы,
Им неведом был предел,
Из костей – как пламя тронные —
Встали те, кто боль сберег.
Дышать становилось все труднее – ветер превратился в непрекращающийся поток, не желавший стихать. Но я все так же вертела пальцами по полотну, вырисовывая языки пламени из преисподней. Я выбрала самый темный оттенок красного, какой только смогла, а голос мой становился все громче и напряженней.
«В чаще – колодец, там кровь струится», – шептала я, рисуя контуры далеких деревьев, ветер душил меня в ответ.
«Рвет он землю, как клинок», – пела я, проводя пальцами по небу, что рождалось в багровом сиянии, в то время как ветер щекотал кожу, поднимая мелкие волоски.
«Трое в злате – в тени лица», – ласково заскользила костяшкой пальца по лицам нарисованных мужчин, откидываясь назад и чувствуя, как ветер сдавливает горло.
«Боги Морроу пришли сюда».
