Фарфор Ее Величества - Максим Андреевич Далин

Лицо Люнгеры свело такой судорогой, что я подумал: средневековые гравюры, изображающие ведьм на допросе у церковного следователя, видимо, делались прямо с натуры.

— Не лгите мне, Индар, — сказала она с отвращением. — Это ведь ваши козни! Именно ваши! Вы ведь теперь работаете на Куклу, вы и сделали вместе с мёртвым офицером.

— Что мы сделали, леди Люнгера? — спросил я. — Мы только что вернулись и слышим дикие вещи: что мы закрыли Зыбкие Дороги, что надо бить зеркала… Это же безумие! Разве закрыть Зыбкие Дороги вообще в человеческих силах? И разве мы похожи на врагов себе, чтобы закрыть и связь, и прочие возможности, которые даёт зеркальный путь?

Я говорил спокойно, и Люнгере, видимо, отчасти передалось моё спокойствие. Она взглянула на меня подозрительно, но её уже не корчило.

— Не закрывали? Куда же ездили? Мы сбились с ног, разыскивая вас, а ваш ординарец сказал, что вас нет в Резиденции.

— Ну, не было, — сказал я. — Одна дева-вампир рассказала о ребёнке, попавшем в беду, попросила помочь… Мы и помогли. Вот и всё. Вернулись, а тут какой-то балаган…

Люнгера взглянула на Индара.

— Да, — кивнул он. — Это правда. Я удивляюсь, но это полная правда, без единого слова лжи, Лягушка.

— Я видел, как Орстер… как умер, в общем, Орстер, — вдруг сказал штабной и вытер ладонью лицо, будто паутину стирал. — Он открыл зеркало, но зеркало светилось не так, как ему положено. Не зелёным, а жёлтым… золотисто-жёлтым, как электрический свет или даже солнечный. Орстер протянул в зеркало руку… — штабной сглотнул, ему стало нехорошо от воспоминаний. — Я понимаю, как это звучит. Как глупая ложь. Но свет вдруг усилился, сиял почти нестерпимо, в сиянии мне померещилась… пасть… Орстера втащило в неё. За руку.

— Ничего себе! — выпалил Барн почти восхищённо.

Люнгера его взглядом убила и в землю закопала, но Барн, похоже, не заметил.

— И вы позвали Нагберта, — даже не спросил, а вполне утвердительно предположил Индар.

— Да, — сказал штабной. — И, клянусь Бездной, я слышал, как этот свет шептал: «Иди ко мне… иди ко мне…» — и содрогнулся.

— А зачем убили Дайра? — спроси я. — Мне уже рассказали, что вы тут принесли в жертву двоих…

— Да по ошибке! — истерически заржал Соули. — Да подумаешь, всё равно у него Дара не было, у-ха-ха…

— Заткнитесь, действительно! — гаркнул штабной.

— Тэйгил посоветовал, — нехотя сказала Люнгера. — Они с мессиром Нагбертом предположили, что с рабочими зеркалами в Резиденции случилось что-то дурное, и Тэйгил вспомнил древний способ очищать Пути. Но всё пошло совсем не так, как ожидалось…

— Да уж, — сказал штабной и снова содрогнулся. — Потому что эту… сущность, которую мы призвали на крови Дайра… свет тоже сожрал. А Гэнш просто подошёл слишком близко…

— Да, — сказала Люнгера. — А потом прибежал камергер мессира Нагберта, визжал, будто его режут, и мессир ушёл к себе. Всё. Мы его больше не видели. Его покои заперты, никто не отвечает. Справиться через зеркало невозможно.

— А Тэйгил удра-ал! — запел Соули на какой-то оперный мотив. — Удра-ал-удрал, паршивый трус! А мы тут ждём неведомо чего… — закончил он в миноре и шмыгнул носом.

— Понятно, — сказал я. — Надо выяснить, что стало с Нагбертом. Мы с Индаром сломаем двери и войдём. Ты с нами, Барн, может понадобиться помощь и кровь.

— Мы можем сопровождать, — предложил штабной.

Самое смешное, что, кажется, искренне хотел помочь. Как трогательно.

— Не стоит, — сказал я. — Вы живые, там опасно. Барна мы уже научились прикрывать, а вот как выйдет с вами — не поручусь.

Они прониклись. Никто и не рвался. Мы спокойно ушли, а они ещё и дверь в приёмную прикрыли.

Ладно. Кто их осудит!

Кабинет короля, который Нагберт взял себе под лабораторию, впрямь был заперт изнутри. Как мы ни прислушивались — ничего не могли разобрать, зато воняло нестерпимо. Тошнотворно воняло. Я только раз в жизни чуял приблизительно подобное — когда горел адский храм в Синелесье.

Барн закашлялся и ругнулся:

— Вот же адовы потроха копчёные! Тошнить тянет!

— Дыши глубже, ягнёночек, грядут сады небесные! — хихикнул Индар и подёргал дверную ручку. — Таки заперто. Выбиваем.

Дверь мы вынесли на счёт «три!» и ввалились в кабинет, освещённый парой газовых рожков. Смрад висел здесь, как ядовитый газ. И мы немедленно поняли, в чём дело.

На диване, облокотясь на пару бархатных подушек, сидел Нагберт в брюках, расстёгнутой и выдернутой из-под ремня рубахе и босой. Он был мертвецки пьян, но не спал, а пребывал в состоянии, которое Барн называл «остекленевши»: поднял на нас мутные глаза — и какая-то даже мрачная мысль в них проскочила.

На полу валялись бутылки из-под островного и заозерского рома и из-под междугорской полынной настойки. Как Нагберт мог выжрать столько спиртного и не упасть замертво — не знаю: хватило бы напоить экипаж крейсера.

Зеркало Нагберт завесил плотной чёрной тканью. А у зеркала, на ковре, находился источник дикой вони.

— Ух ты, Боже ж мой! — вырвалось у Барна, и он передёрнулся от омерзения.

А Индар нагнулся посмотреть.

— Фантастика… — пробормотал он. — Только глянь, Клай… оно ведь материальное. Но это не кадавр с демоном внутри, это, прекраснейшие мессиры, демон в его родном теле. Которое сей гениальный муж как-то ухитрился адаптировать к нашей реальности. Думаю, не ошибусь, предположив, что именно это — пресловутая цыпаляля.

Цыпаляля производила впечатление. Смотреть на неё было физически больно. Не знаю, как это описать… совершенно неправильное, ненормальное создание. Даже не безобразное — безобразие объяснимо. Просто ненормальное, впрямь иномирное — такого не может, не должно существовать.

Я присматривался — и не мог разобраться, как оно устроено вообще. Ноги — если это ноги — четыре коленчатых отростка, растопыренные в разные стороны, кончались пучками длинных кривых когтей, которые росли не вперёд, а вниз: тварь, значит, стояла на когтях, как на цыпочках? Между ногами я приметил что-то похожее на сфинктер, но половых органов у твари либо не было, либо я не там искал. Сверху бочкообразное, наверное, туловище кончалось не головой, а массой сплетённых отростков наподобие щупалец осьминога, только без присосок, зато на конце каждого отростка поблёскивал глаз! Вот прямо точно глаза, глазные яблоки — единственная понятная деталь. А рта на голове не было. Пасть, — если это пасть — усеянная несколькими рядами чёрных загнутых лезвий, зубов, очевидно, открывалась у твари на туловище, причём — вдоль. Живот и рёбра — если это рёбра — раскрывался так, как делается секционный разрез: от того места, куда крепились ноги, до того места, где росли глаза.

И всю эту красоту покрывала усеянная бородавками