Фарфор Ее Величества - Максим Андреевич Далин

Но я снова думал, что третий Узел — дивная и полезнейшая вещь в мирной жизни — прямо вреден для войны. Потому что эфир на фарфор не действует: лёгких у нас нет, и «замирательные капли Глейда» не действуют, потому что у нас нет желудка. А обезболивающий бальзам Ольгера мы стараемся не использовать, потому что каучук портится. Хотя пахнет очень приятно — лавандой, что ли — и впрямь обезболивает. Только потом всё равно приходится менять каучук, он от масляного бальзама разбухает. Досада.

При том что у Лорины впрямь оказались лёгкая рука и боевой опыт, видимо. Потому что остатки обугленного каучука она мне отмочила от кости каким-то алхимическим составом, растворяющим клей. Подцепляла пинцетом, чтобы лучше отходило. В процессе удалось не ругаться страшными словами сквозь зубы. Больно, но терпимо. Сдирать обугленный слой с костей было ещё неприятнее — тут уже хотелось не ругаться, а орать. Но тут уж ничего не поделаешь. Хорошо, что быстро.

Я предвкушал дивную процедуру, знакомую по фронту: как Лорина наклеит на верхние фаланги пальцев заготовки новых «мышц» и будет греть их пламенем свечи, пока мягкая и липкая масса не станет рабочим каучуком. Незабываемые ощущения: очень горячо, очень больно и воняет натурально адским дымом. И только под конец, когда каучук остынет и Лорина приклеит тонкие рельефные накладки, заменяющие мне чувствительные подушечки, я пойму, что мои пальцы ещё послужат.

Но, к моему удивлению, пронесло. Лорина нанесла на мои бедные кости незнакомо и резко пахнущий клей, надела готовые каучуковые колпачки — с вырезами для металлических ногтей и с рельефными узорами на подушечках — и смочила их другим алхимическим зельем. От его запаха даже в носу зачесалось, зато влажный каучук стянулся, словно прирос к костям, стало прохладнее и легче — как бывает от холодящего бальзама на ожог. Новое изобретение, не иначе, — на радость фарфору. Я расслабился. От чудесной прохлады заметно стихали жжение и боль и возвращалась нормальная чувствительность.

А может, дело не в алхимии даже и не в новых методах, а в том, что Рэдерик очень сочувствовал.

— Вам очень больно, мессир Клай? — спрашивал, когда Лорина пилила кость.

— Не очень, — сказал я ему совершенно честно. — Когда горело, было гораздо больнее. Зато золотой змей теперь резвится на свободе, даже к вам в сон заглянул.

Рэдерик в ответ улыбнулся мечтательно. И, когда Лорина закончила, он чуть касаясь погладил мою раскрытую ладонь. Боль почти ушла.

Хоть и понятно, что ломить ещё будет. И не два дня, плавали — знаем.

Привести себя в порядок было блаженно. По-настоящему блаженно.

Поменять одежду и бельё, которые насквозь провоняли адом и дымом, поменять парик, на который осела жирная копоть, — похоже, конец парику, жаль. Отмыть копоть с рук и лица. Этот бальзам — тоже изобретение Ольгера, для фарфора он сущая находка, мы постоянно таскаем его с собой в качестве того, что живые зовут «мыльно-рыльными принадлежностями». Убирает с бронзы зелёную патину, чистит фарфор, ощущения от него — как после тщательного бритья с одеколоном: обновлённым себя чувствуешь. И в зеркале видишь… ну, вполне симпатичный такой манекен, а не грязного полумеханического кадавра. Морда инстинктивно не отворачивается. Приятно.

Барн помогал мне застегнуть китель, — пальцы правой руки пока плоховато слушались — когда в приёмной покоев принца раздался характерный шум: кто-то там пришёл. Как вовремя.

Мы немедленно выскочили из туалетной комнаты принца, чтобы на этих пришедших взглянуть. Всё-таки часики на туалетном столике только что отзвонили четыре — рановато для визитов.

Оказывается, они вместе вломились. Блистательный Индар, в новом парике ещё роскошней старого, в сюртуке медового цвета и шёлковом платочке, заколотом бриллиантом, — и замученный бессонницей злой вестовой Норфина, с красными глазами и усами, встопорщенными, как у кота.

— О! — выдохнул вестовой. — Вот и вы, ваш-бродь! Пожалуйте идти к мессиру маршалу, а? Вот те Сердце и Роза, очень надо!

— Впрямь надо, — сказал Индар. — В Резиденции творится что-то странное. Сейчас встретил Соули — этот милый человек накидан «чёрным лотосом», как непотребная девица. Рыдает на подоконнике и рассказывает несуществующему собеседнику, как хотел бы улететь на лунных крыльях из этой дыры.

— Ну и что ты в этом видишь необычное, ваша светлость? — насмешливо спросил Барн. — Здешние-то господа дурные, вон, через одного нюхают.

— Да, ягнёночек, да. Но не в четыре утра. И меня глубоко тронуло его настроение.

— Может, не отдышался с вечера, — предположила Лорина. — Помощь ему нужна?

— Ад, ад, как говорится, ему поможет, леди, — фыркнул Индар. — Если даже и с вечера, этот праздник жизни кажется мне необычным накануне приезда Иерарха… Пойдём, лич. Точно нужно поговорить с маршалом.

Я только кивнул согласно и сделал Барну жест «идём с нами». У меня были кое-какие идеи насчёт печали Соули — и я страшно любопытствовал, прав я или нет.

Похоже, прав. Потому что даже через здешние тяжеленные двери из тёмного резного дерева мы услышали, что в приёмной мессира маршала кто-то выдаёт истерику.

— Там что, режут кого-то, братец? — спросил я у гвардейца Норфина из тех, что охраняли его покои.

— Да не должны, ваше благородие, — усмехнулся он. — Мессир Гилор вот к маршалу ломились, а теперь что-то вопят, и долго уже. Что — не разобрать, но сильно жалостливо. А их высокопревосходительство вас ждут.

И распахнул дверь.

И мы все увидели картину, достойную кисти кого-нибудь великого.

Толстый штабной генерал Гилор, который ещё недавно лебезил перед Нагбертом, как только мог, теперь стоял навытяжку перед мрачным Норфином — и натуральные слёзы текли по его брыластой физиономии. Его даже мы не смутили: он пришёл каяться и искать защиты.

— Честное слово, ваше высокопревосходительство, я ни на секунду не собирался шашни крутить с этими погаными чернокнижниками! Чтоб они передохли! — всхлипывал он, не обернувшись на наши шаги. — Я только хотел выяснить, что эти гады замышляют, чтобы потом доложить вашему высокопревосходительству! И Дайр… Господи Вседержитель, это такой кошмар! — и зарыдал так, что затрясся животом.

Человек в отчаянии и ужасе.

А Норфин в позе некроманта, допрашивающего особенно паскудное привидение, в мундире, накинутом на рубаху, смотрел на Гилора с мрачным омерзением. Он не верил и, похоже, не вполне понимал, что происходит.

Наверное, подозревал, что очередное подлое предательство.

А на нас взглянул с надеждой.

— Здорово, мессиры фарфор, — и в его голосе послышалась некоторая даже радость. — Слава Богу, вы в Резиденции, Клай. А то сегодня с полуночи тут всё кувырком летит. Не только я, а и прадедушка никак в толк не возьмёт, что за ерунда