Цвет из иных времен - Майкл Ши

Вот и настал для Морин страшный переход, истинное чистилище! Чистилище, где она плыла в кислоте в полнейшей темноте. Где ее мясо, кровь, кости превращались в дым и покидали содрогающуюся, изумленную душу.

А затем она стала цельной и обрела покой. Очищение завершилось. От Морин не осталось ничего, кроме чистой и бессмертной души! Она переродилась – как и обещал пастор! Все воспоминания, все чувства по-прежнему принадлежали ей ежеминутно, вечно, избавленные от телесных горестей и страданий.

Неизмеримо долгое время она вкушала блаженство откровения. Но вскоре возник вопрос. Почему Вечность такая темная?

Нет, не совсем чтобы темная. Смутные, путаные видения роились вокруг, дурманящие проблески, которых она могла коснуться, протянувшись в любом направлении мыслью. О, Боже! Вокруг нее был сонм. Она пребывала не во тьме, а в матрице душ. Куда ни повернись – везде ее встречал несущийся поток, толпа разумов.

Изумление охватило ее, а следом едва укололо беспокойство. Разве таким должен быть рай? Словно ее сунули в бочку на хранение? Морин изо всех сил пыталась понять, с какой благой целью ее сюда привели.

Быть может, она сплоховала. Точно. Она должна была всецело раскрыться, принять полное участие в собственном апофеозе. Ей следует хорошенько осмотреться. Войти в контакт с ангельским окружением.

И стоило ей потянуться к ним – Боже милостивый! Она и вправду обрела счастье! Морин очутилась в удивительно детализированных пейзажах – закаты незнакомых планет, сражения инопланетных армий, невероятные схватки неописуемых тел. Она погрузилась в печальные воспоминания, окунулась в любимые ветры ледяного мира, где существа, похожие на волков, скользили на лапах из гладких костей и восторженно вкушали навсегда ушедший лунный свет; вошла в тела амебообразных скатов, что скользили, как по паутине, по темно-бурым океанам метана, и сливались в танце совокупления на родном, давно потухшем газовом гиганте; проникла в длиннопалых ящеров, грациозных, как бабочки с огромными, ребристыми веерами-крыльями, возводящих материковые отмели давно иссохших янтарных морей.

Вдруг раздался звук – Морин различила призрачный гул сохранившихся в памяти голосов, доносившийся из множества. Грянул громогласный хор вечного горя.

Только она это поняла, как по всей мозаике обособленных разумов прошла волна; она устремилась к Морин неосязаемым фронтом и схватила ее. Морин вознеслась, замерла в кислотной ванне обжигающего света и увидела каждую секунду из шестидесяти пяти лет жизни, заново прожила их в одно бесконечное мгновение. А вместе с ее жизнью в испытующем свете воскресли и все собранные – Кинг, Уайатт, Ева, невысокая бегунья, брыкающийся полицейский, – каждый затейливый фрагмент их бытия расцвел в ее властном взгляде пожирателя.

Мгновение миновало, и Морин снова опустилась в необъятную безымянность пойманных жизней, во вселенский гомон неспящих воспоминаний.

Она все поняла. Теперь Морин знала все. О скольком же лгали в церкви! Как гнусно, торжественно и благочестиво обманывал ее пастор! Все это – не вечность в блаженстве! Нет здесь Милосердного Бога!

Солнце стояло высоко в небе. Троица сидела на склоне перед музеем Легиона Чести, прислонившись спинами к стволу кедра. Так они заснули незадолго до рассвета, а теперь, проснувшись, еще долго сидели молча, уставившись в никуда. Наконец, Ди вздохнула и достала потрепанную серую книгу.

– Маргольд рассказывает о Тсатоггуа. – Она пролистала страницы. – Ага, вот. Сразу после отрывка о Дагоне. Говорила же, собственными глазами видела Дагона. Ну, или частично видела.

Она принялась читать вслух:

– «Дагон посещал наш мир и раньше: он выплыл из Бессолнечного моря под Горами Безумия и питался Старцами; в другой эпохе он нырнул с небес на Землю во время Всемирного потопа и жил в истерзанных штормами водах, поглощая челюстями сокрушенные наводнением народы, что цеплялись за плоты, рангоуты и обломки на поверхности».

Воцарилась тишина. Ди оторвалась от книги и смотрела вдаль.

– Это про Дагона, – подала голос Макси.

– Да.

– А что с Тсатоггуа?

Ди моргнула. И продолжила чтение:

– «Но из всех титанов Тсатоггуа страдает самым страшным, самым хтоническим голодом. Питается он плотью и умами. Разграбленные им народы томятся в его нутре веки вечные, томятся цельными душами, могучим хором горестных душ, и каждая – самоосознающая клетка чрева бога-жабы; их пронзает жадным разумом пожирателя всякий раз, когда Тсатоггуа снова и снова смакует каждую жизнь в отдельности, как скряга, холящий собственное богатство».

Они сидели, прислонившись к кедру, как к столпу здравомыслия, вспоминая прошедшую ночь. Из кустов вышел старый кот – уши у него были все изорваны, белая шерсть с полосатыми пятнами облезла; ступал он медленно, но решительно: само движение отнимало у него все силы, и он не тратил времени на осторожность. Подошел к Макси, остановился, взглянул на нее.

– Интересно, сыр он ест? – неуверенно спросила она. Кошки ей никогда особо не нравились. Она достала из рюкзака упаковку с сырными крекерами.

– Коты такие любят, – сказал Леон.

Кажется, любил их и явившийся хвостатый. А потом оказалось, что ему удобно в кровати Рамзеса, – как только он понял, что в ней можно спокойно лежать и глазеть по сторонам, то даже не возражал против металлического звона. Глаза у кота были желтые, очень проницательные. Макси, поймав его взгляд, подумала: «А почему бы и нет?» Ему нужен друг.

Путь до «Пита» был неблизкий, но никто не предложил иного пункта назначения. Никто из троицы даже не подумал разойтись, остаться наедине с увиденным.

Бар пустовал, и Пит разрешил поставить тележку в дальнем коридоре, ведущем к туалетам, чтобы кот от страха не сбежал. Рамзеса никто не упоминал – похоже, Пит все понял.

Они уселись за столик, взяли по двойной порции и бадью пива. Неспешно тянули алкоголь, время от времени поглядывая друг на друга, чтобы удостовериться, снова и снова, точно ли все видели одно и то же.

В бар решительно зашла Вера – села на стул и, взглянув на Пита, указала пальцем на барную стойку перед собой. Затем развернулась и задумчиво оглядела Макси и двух ее новых друзей. Та жестом подозвала ее, но Вера не двинулась с места.

– Ходила искать тебя в «Батлер», – сказала она. – Большая шумиха там. Полицейские машины на стоянке. Сегодня утром в прачечной? Еще до рассвета? Парочка эта – рэпер и его жуткий прихвостень, Карн? Сбывали они, значит, там внизу, развлекались – вечерняя ярмарка в прачечной, а? Знаешь засранца Рамона с четвертого этажа? Он сказал, что спустился вещи постирать, но, конечно, шел он за дозой, тут и дураку ясно. И сказал копам, что когда вошел в прачечную, то увидел, как огромная тварь пожирает его братана! Заглатывает целиком! И Карна не видать