Цвет из иных времен - Майкл Ши

И наравне с ней самец высвобождал семя желеобразным зарядом, вязким динамитом, по отдельности взрывающим каждый крошечный шарик ее жадности, тем самым пробуждая его к жизни.

Долго не кончался их восторг! Долго не размыкали они объятья! Долго звучало сладкое излияние воспламененного потомства над водами!

Пока, наконец, оба не обмякли, истратившись, и лежали, прижавшись друг к другу, как одно целое, в странной, волнительной паузе, созревающей в ожидание чего-то иного, гораздо более значительного, брезжущего впереди, неизмеримо большего, чем только что совершенное.

Морин знала: все только начинается, что-то грандиозное и славное; это не конец. Разумеется, созревающие головастики до конца ночи отрастят конечности и рассеются по окружающей зелени, разойдутся из парка во всех направлениях, проникнут в стоки и канализацию, на задние дворы и в сады по всему Сан-Франциско. Но сейчас это все не было и вполовину так важно, как грядущее.

Она притаилась на пару с самцом, оба – равнодушные к сотворенному чуду. Большие чудеса манили их, светлая необъятность притягивала к себе, тянула их друг к другу, как сияющая планета притягивает луны.

Самец соскользнул с Морин и пополз прочь, шурша по листве. Морин двинулась следом.

Леон вел их той же тропинкой, что показывал Макси ранее утром. Разговаривали они вполголоса, отрывками – в лунном свете по тропке идти стало еще сложнее.

– Главное, что надо помнить, – сказала Ди, – они уязвимы. Их возможно одолеть.

– Не стану врать, – сказала Макси. – Не очень-то мне верится в твои россказни.

В баре, когда на город опустилась ночь и пришло время выдвигаться, Ди многое ей поведала.

Впереди раздалось ворчание Леона:

– Не беда. Скоро поверишь.

На подходе к оврагу в ноздри ударила вонь – холодное, забродившее дыхание болота. Леон подвел их к пологому участку на краю. Кустарник там рос редкими клочками, и было где присесть. Ложбину внизу заливала тьма – все, кроме самой верхушки, на которую поглядывала луна, отражаясь от просачивающейся из глины влаги.

Сесть на корточки Макси не позволял возраст; она опустилась на жесткую траву и положила Рамзеса меж ног на подстилку, свернутую из слинга, – пес скулил, требуя свободы. Он сидел, насторожившись, все еще накаленный энергией, охватившей его с начала дня.

– Помни, – буркнул Леон. – Никаких действий. Мы только смотрим. Чтобы ты поняла.

Однажды Морин видела репродукцию прекрасной религиозной картины, на которой души стремились вверх по темной шахте навстречу кругу ослепительного сияния, лица и руки были влюбленно направленны в приветствии к вечному свету, притягивающему их к Себе.

Образ этот остался с ней на многие годы, и на глазах у нее, бывало, выступали слезы при одной мысли о том, как Бог поднимает избранных, дабы прижать к Своей вечной груди.

Вот что происходило с ней. Густой, черный, как ночь, подлесок был темной шахтой, и вместе со спутником – чуть выше по склону, – они карабкались вверх. Она натужно тянула тело сквозь беспросветный Нижний Мир к великому свету, Солнцу над головой. Сияние его не успело пролиться, но было близко, так близко! Оно там, впереди, на отвесном краю утеса, у подножия которого они вышли из моря.

Из крупных сферических глаз Морин хлынули слезы. Она всегда знала: все воздастся! Да, все обязательно с ней свершится! Вера эта происходила не из гордости; Морин глубоко прониклась учением своей церкви, всегда поступала правильно, безоговорочно следовала Высшему пути.

И вот листва расступилась перед глубоким, голым оврагом, прорезавшим склон утеса. Впереди, в клинке тени, двигался ее самец: крапчатый, мускулистый, лоснящийся, с трудом пробивающийся к вершине. Выпуклая луна заглянула через край, озарив его цель: грязная щель в глине, схожая с клоакой.

Там Морин ждало второе рождение. Вечная жизнь! Она поползла вверх, обуянная благоговейным ужасом. Самец протиснулся в скважину – земля плавно, радушно принимала огромную тушу, пока на поверхности не остались одни исполинские задние лапы. Они дернулись раз, другой – и исчезли в скале.

Сердце Морин воспарило. Она бросилась вперед, но когда до собственного апофеоза оставалось ярдов тридцать, рычащее некрупное существо бросилось на нее с края оврага. Агония вспыхнула в левом глазе – в него впились крошечные зубки. Мелкое, но болезненное нападение резко сбило восторженный настрой. Морин схватила напавшего передними лапами – это крошечный пес! – и давила из него жизнь, пока металась и каталась по земле от боли, ударяясь о стены оврага.

Невозможное, представшее перед взором, пробуждало в душе восторг. Макси смотрела, как огромная амфибия впивается когтями в землю, и глубоко, далеко внутри что-то шевельнулось – первобытное ликование души. Так все было правдой! Суть ее торжествовала, осознав, что Вселенная – это сплошное, свершающееся чудо.

Тут она заметила второго монстра – он следовал за первым. Охваченная восторгом, Макси вскочила на ноги – все трое поднялись, как невидимые зрители, и смотрели на происходящее словно из другого мира. В траве у ног Макси что-то закопошилось, и в полосе лунного света показался Рамзес – в последний раз: он нырнул в темноту, обнажив крошечные клыки. Бесстрашный пес вцепился прямо в глаз второму монстру!

Тварь яростно забилась там, внизу, в своей тьме, блестящая шкура сверкала агонией.

– Рамзес, – прошептала Макси и ступила к самому краю, наблюдая, как погибает ее маленький друг.

Там, куда скользнул первый монстр, залитая лунным светом земля пришла в движение. Глина задрожала, щель разошлась, и из отверстия под луну вырвался гейзер сверкающей плоти. Чудовищных размеров язык шлепнулся на склон, растянувшись на девяносто футов вниз, и отскочил обратно, утянув за собой на свет гигантскую лягушку, которая теперь казалась крошечной: тварь, от которой Рамзес бросился защищать Макси, закрутило в язык по самые глаза. Луна сверкнула в струйке крови из поврежденного глазного яблока, а затем тушку без колебаний швырнули на скалу.

В тусклом зеленом свете глубокой пещеры внутри утеса Морин – в шелковистом обхвате языка, словно нерожденный плод! – поднималась все выше, выше, над чужой планетой, и застыла у единственного циклопического Глаза. Зрачок его – озеро абсолютной черноты, окаймленное тонкой золотистой радужкой. Черная пустота едва сжималась, изучая, – словно неземная пасть, сгрызающая ее по ничтожным кусочкам.

Быть может, те же самые уста говорили с Морин ранее, ведь слова звучали в самом центре ее сознания липким урчанием:

Все увиденное и совершенное тобой принадлежит мне. Все твои знания – навечно мои.

А потом Морин оказалась в ином гроте, в Карлсбадских пещерах из внеземной плоти, где пенилось