Цвет из иных времен - Майкл Ши

Наполняя ванну, Макси осознала: они преступили грань. Подняли на нее руку. И в следующий раз не преминут повторить. Ничего у этих детей не было, ни капли знаний о мире. Они будут цепляться за любой жалкий мусор, попавшийся им на жизненном пути. Ввяжутся в любой бой, что подвернется в коридорной жизни, и ни за что от него не откажутся.

В ванной стояла прохлада. Она завернула Рамзеса в электроодеяло, пока принимала ванну и мыла голову. Затем искупала его, пока остывал томатный суп с плавленым сыром – в плошку Рамзеса она подмешала его витамины, в свою – собственные. После ужина всю посуду следовало разложить обратно по карманам рюкзака. Она почистила зубы зубной нитью, надела чистый слинг, уложила в него Рамзеса и взяла рюкзак с бельем. Пора заглянуть в прачечную.

Макси приоткрыла входную дверь. Коридор пустовал. Она быстро пробежалась до двери в конце коридора и выскользнула на лестничную клетку. Замерла, навострив уши.

Над головой высились десять пролетов металлической лестницы и поцарапанные перила из труб, а ниже – зигзаг из шести пролетов. Будь кто в прачечной, эхо донесло бы до нее отголоски суеты. Но нет – стояла тишина.

Макси прислушивалась всякий раз перед спуском. Жители приюта устраивали вечеринки, проводили мутные сделки, бывали и передозировки, так что Макси в любой момент была готова докатить тележку до прачечной самообслуживания по соседству – цены в ней были выше, но проблем меньше.

Она бесшумно зашагала по ступеням. По прошествии четырех из шести пролетов из прачечной и окружавшего лабиринта из ячеек для хранения не доносилось ни шороха… как вдруг прозвучал едва слышный металлический звон.

Мимолетный звук, словно легкое постукивание по барабану одной из крупных стиральных машин или сушилок, что стояли там, внизу. Макси все напрягала и напрягала слух, но звук не повторялся.

Возможно, внизу кто-то притаился и случайно издал шум.

Макси опустила взгляд на мордочку Рамзеса – так же, как поступала в течение многих лет, проверяя, чует ли он опасность поблизости. Он поднял на нее взгляд – слегка настороженный, но невозмутимый. Как же ослабла жизнь в ее крошечном верном друге!

В груди вспыхнул гнев, и Макси продолжила спуск. Она так утомилась таиться в этом мрачном, опасном месте. Но для стариков… Что ж, для них с годами мир становится все больше и страшнее. Раз она устала прятаться и вертеться в жестоком мире, то ей остается только сдаться, верно? Но вот в чем загвоздка: если Макси постирает вещи в прачечной – сэкономит два доллара, а этого хватит на второй коктейль у Пита позже вечером. Отсюда вопрос. Неужели она так струсила, что не осмелится спуститься и оставить себе средства на каплю роскоши?

Дверь, ведущая с лестничной клетки в прачечную, была открыта, внутри никого не было. На всякий случай Макси прошла по двум рядам стиральных машин и проверила ряд сушилок. Давно сломанная машинка в дальнем углу стояла с открытой дверцей, но желтая полоса скотча поперек отверстия барабана была порвана.

Макси прошла по влажному бетонному проходу, устланному пеной от стиральных машин напротив. Из переноски донесся слабый, прерывистый звук. Рамзес в предостережении зарычал; в темном барабане сушилки лежало что-то крупное.

Человек. Женщина? Да. Миниатюрная латиноамериканка спала в сушилке, свернувшись калачиком.

Спала ли? Макси просунула голову внутрь, и Рамзес зарычал еще громче.

Спала. Женщина тихо посапывала, лицо у нее было смуглое, луновидное, детское и искреннее; казалось, она видела сны.

Накачалась наркотиками? Много выпила? Впрочем, неважно, незачем ее тревожить. В местах вроде ее приюта не стоило лезть в чужую жизнь. Макси медленно попятилась от сушилки, и что-то мягкое хрустнуло под подошвой кроссовки «Найк». Она обернулась.

Одна из больших машинок за спиной остановилась в середине цикла – пена замерла в барабане, – а соседняя была открыта, и густой вспенившийся поток стекал со стеклянного глаза дверцы. Он разошелся по полу – в него Макси и ступила. В мыльной луже виднелся след кроссовки, а в середине следа – нечто раздавленное, маленькое и темное.

Слизняк? В прачечной всегда стоял землистый запах, а теперь он просто бил в нос. Плотная почва, в которую вросло все здание, чувствовалась сквозь бетонные стены.

Макси ушла во второй проход, загрузила все белье в машинку и запустила ее. Опустила Рамзеса на пол и только принялась разворачивать слинг в коврик, когда пес встал и заковылял прочь. Макси улыбнулась. Иногда, почувствовав царивший в прачечной аромат грунта, старина Рамзес думал, что он на улице, и готовился облегчиться. И пусть. Убирать за ним легко – всего-то разом зачерпнуть маленькие, сухие экскременты. Так что Макси наблюдала за его шаткой прогулкой.

Самодовольная старая сука с остановки все-таки была права: ее бедного друга скоро не станет. Макси получила его в подарок от Джека – в начале тех двух лет, когда Джек начал умирать. Кличку ему Джек придумал за привычку слепо и опрометчиво натыкаться на предметы[3]. Пятнадцать лет как он ушел, голубчик. Как же она скучала! И вот старый Рамзес, последний фрагмент их общей жизни, покидал мир.

Макси открыла «Августовские пушки» и погрузилась в книгу с головой – вновь очутилась посреди армейской громады в состоянии стазиса, в боевой готовности.

Сегодня она позволит себе лишнюю сигарету – выкурит шесть, а не пять. Последние десять лет она придерживалась строгого режима и удостаивала себя шестиразовыми перекурами в качестве поблажки, заслуженной редкости. Макси закурила и, читая, жадно вдыхала шелковистый дым «Мальборо».

Поднявшись, чтобы переложить одежду в сушилку, она взглянула на Рамзеса в конце прохода: пес сидел перед странной импровизированной спальней латиноамериканки, переводя взгляд то на женщину, то на пышную пену, растекающуюся по полу. Макси включила сушилку, но женщина даже не пошевелилась. Как странно иметь такую крошечную, мечтательную соседку. Какая жизнь ее встретит по пробуждению? Какие опасности, болезни, нереализованные потребности? Сколько ей осталось? Всяко больше, чем Макси, это уж точно.

За домом у Морин был небольшой, но видный дворик – такие часто встречаются в районах Сансет и Ричмонд, – и вместе с Маффином она поливала свои клумбы. Сидевший в двух ярдах от них огромный жуткий мастифф Уайатта и Евы – по кличке Кинг – снова залаял. Неугомонное гавканье давно испытывало терпение Морин, натирало, словно мозоль, которая, бывало,