Рассказы 15. Homo - Андрей Лобов
Поэтому, когда конфликты участились, прислали космодесант, чтобы разбираться с ними жестко и решительно. Но, несмотря на огромный перевес землян в технике и авиации, блицкрига не получилось. Война забуксовала, превратившись в затяжную и изнурительную бойню. Отряды теряли связь и плутали в аномалиях. Обмундирование не годилось для местной жары. Резервов и припасов, рассчитанных на быструю победу, постоянно не хватало. А туземцы, отлично знающие местность, устраивали засады на вооруженных людей. Их снайперы быстро научились выбивать командиров, чтобы сеять хаос среди бойцов. Серьезные потери все чаще вынуждали отряды «миссионеров» на ответную жестокость.
Именно тогда в языке квагаров появилось новое слово. Оно состояло из двух корней – «гость» и «враг».
– Гости-враги делают плохие вещи, – рассказывала мне Кви-То. – Рушат могилы, разоряют гнезда, убивают деревья. Великий Кваг видит и огорчается.
Да, квагары говорили о деревьях именно так – «убивают». Курпаны, прозванные «деревьями-осьминогами», напоминали что-то среднее между грибами и моллюсками и давно жили в симбиозе с квагарами. Те удобряли их пеплом погребальных костров, а они взамен оплетали корнями-щупальцами кладки, давая равномерное тепло и влагу, необходимые для вызревания яиц.
Посаженный в родовой камере курпан лет через тридцать выпускал похожий на пику высокий стебель со спорами. Такое дерево-осьминог считалось полноправным членом племени и священным тотемом, оберегающим жизнь улья.
Спустя неделю моей жизни у квагаров, видимо, убедившись в безопасности гостя, Кви-То отвела меня в родовую камеру, служившую местным святилищем.
Под потолком, куда падал сияющий луч светила, на стене было высечено гнездо и сидящая в нем птица или, точнее, лучезарный квагар с крыльями. На гладком камне казалось, что гнездо парит в воздухе, из-под него к земле тянулись длинные корни-щупальца.
– Все мы дети одного гнезда, – предводительница указала на изображение. – И мы, и вы, и все на свете. Вышли оттуда и вернемся туда.
Мой взгляд уцепился за надпись, выбитую выше других особенно крупными символами.
– Великий Кваг учит нас, – Кви-То заметила мой интерес. – Мир всем, кто прошел сквозь пустыню!
Ниже по стене тянулась длинная змея из символов. Один из них повторялся, другие – нет. Кви-То провела клешней вдоль змеи.
– Двести двадцать два! Столько вождей было в этом улье. – Она приложила клешню к скале над последним символом. – Тут новый вождь выбьет мое имя, когда я пойду в костер.
Закаленные в бесконечных племенных усобицах, квагары выработали странное отношение к смерти. Они никогда не ждали, пока их начнут убивать. Пришел с оружием – значит враг, без оружия – гость. Врагов убивали без предупреждения и колебаний, но и без жестокости. Кладки яиц и тотемы обороняли яростно, до последнего вздоха. Но, проиграв битву за улей, покорялись судьбе и принимали смерть спокойно, даже безразлично.
Примерно через неделю после того разговора пришли наши. Улей почувствовал приближение отряда задолго до его прибытия. Ульман, похоже, был прав насчет магнитных органов. Я сразу же заметил непривычное оживление. Квагары суетились в тоннелях, в лапах блеснули похожие на швабры длинные ружья. Оружие примитивное, но все же достаточно мощное, чтобы пробить бронежилет космодесантника с тысячи метров. Потом вдалеке послышался рев тяжелых бронетранспортеров, и завязалась перестрелка.
Я понимал, что этот бой безнадежен. Каменные укрепления аборигенов служили скорее моральной, чем оборонительной твердыней.
Кви-То сражалась в первых рядах своих воинов. Хлысь! Хлысь! Словно звуки хлыста, разносилось по тоннелям эхо ее ружья. Я видел ее зоркие глаза с вертикальными зрачками, сосредоточенные на прицеле, они меняли фокус каждый раз, когда предыдущий выстрел достигал цели. Ни страха, ни ненависти – ничего не отражалось в них. Неуклюжие на вид клешни как влитые лежали на рукоятях оружия. И снова – Хлысь! Хлысь! Хлысь!
Вскоре повисла тишина. Я уже знал, что она значит. Передовой отряд отступил на безопасное расстояние, и максимум через двадцать минут сюда прилетит авиация, чтобы забросать улей своим смертоносным грузом.
Заметив, что квагары заняты перезарядкой оружия, я незаметно выскользнул из пещеры и покатился вниз по склону.
Я бежал по песку, высоко подняв руки, и в любой момент ожидал пули – в спину от квагаров или в лоб от своих. Хотя уже понимал: квагары никогда не выстрелят в безоружного, тем более в гостя, который прошел сквозь пустыню.
– Говоришь, на минное поле наскочили? А потом две недели жил у этих? – капитан Ермак с прищуром оценивал мой рассказ. – Ладно, отвезем на базу, а там пусть начальство с тобой разбирается.
Вокруг бродили солдаты его отряда в поисках чего-то ценного среди дымящихся руин. Кто-то делал кадры на память рядом с убитыми квагарами. Двое бойцов волочили по камням окровавленное тело. Я не сразу узнал Кви-То.
– Мразь! – Один из них с размаху ударил ее ботинком по клюву. – Снайперша местная! Пятерых наших ребят успела положить!
Ее тело покрывали раны, лапы заломлены и связаны за спиной, из клюва, где уже не хватало нескольких зубов, сочилась зеленая кровь.
– Ладно, пора кончать здесь. – Ермак встал и неожиданно развернулся ко мне. – Знаешь, за что меня Сорокопутом прозвали? Есть птица такая, жучков на колючках развешивает. Я тоже люблю тараканам свои метки на память оставлять.
Солдаты вокруг переглянулись и засмеялись. Ермак положил мне на плечо тяжелую руку в тактической перчатке.
– А раз ты новый в нашем боевом братстве – тебе и почет особый! – ухмыльнулся он в рыжие усы. – А то как мы узнаем, что ты на стороне человечества и гуманизма?
– У нас в отряде свидетелей нет, только участники, – оскалившись, кивнул один из бойцов, похоже помощник Ермака. – Правило для всех простое: принес голову квагара – значит свой!
Я молча смотрел, как солдаты уже выстругивали кол из ствола тотемного дерева. Ермак проверил острие и одобрительно кивнул.
– Дело тут не хитрое. Тараканы, они ж не железные – снаружи броня, а нутро мягкое! – И он тихо добавил. – Ты же не хочешь, чтобы в рапорте написали, как ты бросил оружие на поле боя?
Его помощник ободряюще похлопал меня по плечу.
– Давай-давай! Или стокгольмский синдром замучил?
И весь отряд загоготал в ответ.
За все время Кви-То не проронила ни звука. Последнее, что я запомнил – ее глаза. Долгие годы потом я буду гадать, что значило их выражение.
Погрузив убитых и раненых, колонна взяла курс на базу. Когда мы уже отъехали на порядочное расстояние, Ермак поднес к глазам стократный армейский бинокль, высматривая пику на вершине дымящегося улья, и процедил:
– Живучая, сука! До сих пор ногами дрыгает.
