Рассказы 15. Homo - Андрей Лобов
– Слушай, может, из пожарного рукава по крышам плеснуть? – говорю я рядовому. – Железяки бы не так грелись.
– Делать мне нечего! Может, им еще колы со льдом? – Он сплевывает на горячий бетон. – На базе и так воды в обрез.
– А куда их везут?
– На астероиды.
Я понимающе киваю и направляюсь к зданию штаба, где уже топчется Ульман.
– Ну где ты телишься? Старший уже рвет и мечет! – торопит он меня в кабинет комбата.
Внутри обволакивает приятная прохлада кондиционированного воздуха. Густые жалюзи приглушают свет в окне, под которым зеленеет в кадке привезенная с Земли пальма.
– Вольно! – отмахивается комбат от нашего приветствия. – У меня для вас срочное задание. В целях минимизации рисков для будущей колонии штаб приказал выселить всех кваггов в радиусе тысячи километров. Обычно этим отряд Ермака занимается, но дел сейчас невпроворот, а времени в обрез, так что бросаем в поле всех, кто в наличии.
Капитан Ермак с позывным «Сорокопут» считался на базе живой легендой. Самую тяжелую и грязную работу он и его отряд выполняли безотказно, со рвением, за что и получили прозвище «миссионеры».
Командир выводит карту на большой экран и продолжает.
– Ваша задача – гуманизировать улей Квар. Это примерно пятьсот километров на запад. Могу вам выделить только по отделению на каждого.
Мы с Ульманом переглядываемся.
– Два отделения на целый улей?
– Ну что вы как дети малые? Не договоритесь миром – вызываете поддержку с воздуха, а дальше – как обычно!
Я вспоминаю раскаленные контейнеры на плацу.
– И что, этих тоже на астероиды? Квагги не пойдут по-хорошему, они приросли к своей земле, а в новой среде половина за год передохнет. Ясно, почему они сопротивляются.
Комбат поднимает на меня усталые глаза.
– Ну пойми, нельзя их здесь оставлять. Война уже сколько лет тянется? И сколько еще будет идти? – говорит он спокойно, по-отечески. – Квагары злопамятные, они не простят и не забудут. А к нам скоро прибывает новая партия мирных переселенцев, женщины, дети. Им что, постоянно оглядываться по ночам, как бы кто не схватил клешней за горло? Сам ведь тоже когда-нибудь отслужишь, осядешь в тихом месте. Тебе здесь еще своих детей и внуков растить!
Ульман толкает меня в бок, всем видом показывая: хватит, мол, пререкаться.
– Ладно, – комбат снова переходит на командный тон. – Приказы вам выданы. Свободны!
Мы направляемся к выходу, а он погружается в свои экраны с отчетами и картами. Краем глаза успеваю заметить среди них обзоры по недвижимости и озеленению приватных участков.
Наша колонна выходит в пустыню на закате, когда жара спадает. Хотя колонна – это громко сказано: два тяжелых бронетранспортера месят колесами горячий песок, волоча за собой платформы с контейнерами. Ульман со своим отделением – в голове, я замыкаю.
Кесслер-1 медленно прячется за горизонт, окрашивая барханы в кровавые тона. Через час опускается тьма. Мы движемся по приборам, погасив огни на машинах. Еще часов через пять транспортер Ульмана замирает.
Когда я подхожу, тот озабоченно разглядывает карту.
– Черт бы побрал эти магнитные аномалии! Компас вообще свихнулся. Я какое-то время шел по спутниковому сигналу, но потом и он пропал.
Я киваю. Да, богатая металлами планета щедра на сюрпризы. Недаром колонисты так облизываются на здешние месторождения. Кроме подземных аномалий в ионосфере часто бушуют магнитные бури, подпитываемые вспышками сразу двух светил. Порой они намертво вырубают всю радиосвязь.
– Мы что, заблудились?
– Ну гироскопы направление держат вроде… – не очень уверенно отвечает Ульман. – А когда взойдет Кесслер, поищем другие ориентиры.
Я поднимаю голову. Ночное небо с незнакомыми созвездиями мало что говорит о направлениях. Какие еще ориентиры можно найти на гладкой, как стол, песчаной равнине? Справа за горизонтом вспыхивают разрывы – где-то зачищают еще один мятежный улей.
– Хорошо кваггам! – вздыхает сержант. – Я слышал, у этих тварей в клюве что-то вроде магнитного органа, чтобы ориентироваться во всех этих аномалиях. Потому они и чуют металл с такого расстояния и знают заранее, кто к ним идет с оружием, а кто без.
Еще шесть часов мы ползем наугад по пустыне, пока небо на востоке не начинает сереть. Я полной грудью вдыхаю остывший за долгую ночь воздух и делаю большой глоток из фляги. Если ничего не напутали, на рассвете улей покажется на горизонте.
И в этот момент тишину разбивает взрыв. Фонтан песка вырастает рядом с первым транспортером и опрокидывает его. В небе кувыркается вырванное с мясом колесо.
Я торможу свою машину и бросаюсь вперед. Бронетранспортер лежит с развороченным днищем, похоже искать живых внутри – дохлый номер. Ульмана, сидевшего в люке, отбросило на несколько метров.
Сзади раздается еще один взрыв. Солдата из моего отделения, бежавшего в нескольких метрах от меня, разрывает на куски. Другой солдат отпрыгивает в сторону, но через несколько шагов его постигает та же участь. Я замираю на месте от жуткой догадки – мы посреди минного поля!
Из приоткрытого люка на меня смотрят перепуганные глаза механика-водителя. Он пытается сдать назад, чтобы скорее выйти из опасной зоны, но ему мешает прицеп с контейнерами, и колеса все дальше уходят в сторону от пройденной колеи. Я не успеваю остановить его, как бронетранспортер вместе с остатками моего отделения с грохотом исчезает в фонтане песка и фейерверке взорвавшегося боекомплекта. Лишь я продолжаю стоять в облаке гари и песчаного крошева.
Пыль постепенно оседает. В предрассветных сумерках я вижу, что Ульман еще шевелится. Осторожно приближаюсь и осматриваю его раны – правую ступню срезало начисто чуть повыше щиколотки. Еще минут десять уходят на то, чтобы наложить жгут и вколоть анестетик.
Над горизонтом неспешно встает ослепительный диск Кесслера-2. Ульман постепенно приходит в себя и очумело разглядывает песок вокруг нас.
– Это же наши!.. – наконец стонет он.
Его смех скорее напоминает всхлипывания.
– Что? – не понимаю я.
Может болевой шок?
– Наши установили поле! Жидкие мины есть только у нас. – Задыхаясь, сержант указывает на мокрые пятна в песке. – Их заливают с воздуха, чтобы мешать переброске караванов с оружием из улья в улей. А мы заблудились в темноте и влезли в собственное минное поле!
Пять часов я волоку его на себе по горячему песку. Днем в здешней пустыне случается необычный оптический эффект. Раскаленный воздух над землей начинает преломлять световые лучи, словно линза. Кажется, что бредешь по дну огромной пиалы – горизонт поднимается, небо сжимается, как шагреневая кожа, вся равнина будто выворачивается наизнанку. И только сверху все так же
