Тэнгу - Мария Вой
Манехиро смотрит издалека, спокойно, как на игру: он сам настоял, чтобы Кадзуро со своим отрядом разбил эти укрепления, пока Манехиро будет противостоять коннице укирийцев. Он сделал это, зная, что справиться с конницей будет сложнее, чем с кучкой асигару. Кадзуро не стал спорить: рассекать на лету лица нравилось ему больше. Он вообще редко вдумывался в советы Манехиро, всегда доверял…
Кадзуро выкрикивает имена покровителей рода и собственное, эти имена превращаются в протяжный вой алчущего крови… и вдруг грохот, как гром тысячи бурь, разрывает уши, поглощает крик Кадзуро и самого Кадзуро. Лошади спотыкаются на полном скаку, воины кричат уже от боли, вываливаясь из седел. Манехиро понимает: это ружья, которые привезли на Остров чужаки. Гордыня не позволила Гираде принять оружие рыбоглазых. Но Укири им, видимо, не побрезговала…
Кадзуро вздрагивает в седле один, второй, третий раз. Роняет катану впервые в жизни. Падает в пыль. Оглушенные всадники не успевают остановить коней и топчут его. Все застилает белый мрак – дым или слезы Манехиро, который гонит коня к укреплениям, пока дула дикарских ружей прячутся обратно за колья…
Он не помнил ни мига последующей бойни. Вынырнул из безумия, лишь когда увидел на земле то, что осталось от Кадзуро. Манехиро не смог убить себя, не смог даже пошевельнуться или закричать, когда осознал, что самый прекрасный человек, рожденный под этим солнцем, мертв. Смерть Кадзуро была ужасна и грязна. И призвал эту смерть тот, кто был рожден только для того, чтобы отгонять ее.
– Ни Шаэ Рю, ни кто другой не исцелит меня. Если бы только я мог забыть! Но все, что у меня есть, ведет к Кадзуро, и даже ты…
– Я не виню тебя, – ответила Юки, продолжая сжимать его руки изо всех сил. – Ты не мог знать, что у них ружья, Хиро, никто тебя не винит, даже сёгун! Он любил сына больше всего на свете. И он решил, что ты заслуживаешь исцеления…
– Я, который теперь смеет прикасаться к тебе! Я вымазал его память в дерьме!
– Значит, нашу любовь ты считаешь дерьмом?
Ее слова отрезвили лучше пощечины. В ее взгляде не было гнева, отвращения или стыда. В Юки воплотилась вся любовь Гаркана, та, которую он не надеялся познать. Юки правда не винила его, и слово «любовь» прозвучало без издевки.
– Ты хотел бы забыть меня тоже?
– Ты – единственное, что у меня есть. Но может, если я забуду о тебе или исчезну, так будет лучше для тебя? Я хотел убить себя не потому, что было больно. Эту боль я заслужил. Я только хотел больше ничего не портить…
– Ничто не исчезает бесследно в мире Гаркана, и твоя смерть не стерла бы ни зла, ни добра, которые ты принес. Посмотри на меня.
Через ее долгий взгляд божественная любовь снова коснулась Манехиро и приглушила мучения. Так мазь заживляла его рану, пусть и не могла вырастить новый палец.
– Любой путь – единственно верный, – прошептала Юки и поднялась, увлекая его за собой. Когда он встал, она топнула и изобразила досаду: – Видишь теперь, зачем сёгун послал меня с тобой? Да без меня ты убил бы себя после первого же ри!
Как Манехиро ни заставлял себя собраться, его воля сдавалась под натиском Изнанки. То же происходило с самураями: они вертели головами, глупо улыбались, спотыкались, наталкиваясь друг на друга. Только семенящая впереди каппа казалась по-прежнему трезвой.
– Как мы в таком виде придем к Шаэ Рю? – встревоженно спросил Манехиро.
– Это ненадолго. – Жабий рот каппы растянулся в усмешке. – Считайте это проявлением гостеприимства.
Лес расступился, и они вышли к дороге, устремленной к вулкану, который застилал уже полнеба. Впереди был каменный мост. Бурный пролив, отделявший вулкан от большой земли, оказался так далеко внизу, что за густой дымкой не видно было воды. Каппа замерла на другом конце моста, в проеме новых Врат – огромных, богато украшенных разноцветными лентами и колокольчиками.
Вид Врат напомнил: совсем скоро Манехиро предстанет перед Шаэ Рю. Но теперь, после нескольких дней рядом с Юки, вдали от ненавистного мира лжи и войн, поход потерял всякий смысл. Отступило желание причинить себе боль, уничтожить себя, не осознавать и не помнить. Он прошел бы тысячи тысяч ри, если бы Юки шла рядом, и каждое мгновение был бы счастлив.
Но скоро им с Юки придется расстаться. Темные мысли преследовали Манехиро: быть может, сёгун разрешит ему развестись, а Манасунэ Датэ позволит сестре выйти замуж за Вепря? Драконом, которого Манехиро будет защищать, станет сын Кадзуро, Исицунэ. Манехиро всячески его избегал: так сильно мальчик напоминал отца, и лишь легкостью нрава пошел в мать… Нет, сёгун не допустит, чтобы Вепрь породнился с Драконами. И даже если бы это было возможно, Манехиро возненавидел бы себя еще больше – за то, что, убив Кадзуро, завладел его женой и сыном.
«Я знаю, куда приведет тебя твоя боль, – вдруг вспомнил Манехиро слова, сказанные его голосом, но чужим ртом. – И теперь я помогаю Хицу». Манехиро понял, что тот, кого его постаревший призрак назвал Хицу, – это Исицунэ, хотя такое простое имя не годилось наследнику великого рода. Значит, какое-то будущее у них обоих есть…
Манехиро вдруг заметил, что вокруг него и Юки вьются в воздухе странные существа, похожие на стрекоз, сотканных из холодного белого света. Манехиро замер, чтобы рассмотреть их вытянутые головки и глаза, похожие на осколки драгоценных камней.
– Драконы, – прошептала Юки. Ее губы расползлись в детскую улыбку. Она протянула руку, чтобы коснуться подлетевшего существа, но громкий квак остановил ее:
– Не трогайте, госпожа!
Сзади раздался крик.
Манехиро развернулся, заслонил Юки и вынул меч. То, что открылось взору, сжало сердце ужасом: самураи размахивали катанами, как обезумевшие, а на них нападали… уже не крошечные драконы – другие существа, похожие на сотканных из мрака змей. Двое самураев осели на землю, крича, пока летучие демоны набрасывались, впивались в лица, выклевывали глаза. От них не было спасения: когда мечи разрубали тела, мрак снова заполнял пустоту. Вскоре самураев было почти не рассмотреть: казалось, на них опустили огромный живой ком из черной шерсти. Выбраться у них не получалось.
– Беги к Вратам! – Манехиро пихнул Юки, но та оторопела, глядя,
