Трусы на люстре, или И смех, и грех - Елена Амеличева

Мы вышли из замка, не оглядываясь. Утреннее солнце заливало двор золотом, в воздухе пахло свежестью и свободой. На ступенях крыльца сидел Пип, уже успевший выбраться из корзины и теперь делавший вид, что он тут вообще ни при чем.

Глава 9. Дорога

Глава 9. Дорога

Карета была загружена до отказа: чемоданы, коробки, клетка с Каркушей (тот возмущенно каркал, но сидел смирно), корзина с Пипом (кот орал так, будто его режут), четыре девочки и один тайный хомяк в кармане у Мелиссы.

- Мама, - спросила Виктория, когда карета тронулась, и замок начал удаляться, становясь все меньше и меньше на фоне утреннего неба. - А мы еще вернемся?

- Не знаю, милая, - честно ответила я, глядя, как тает вдали силуэт родного дома. В груди щемило, но это была не боль, а странное, горьковато-сладкое чувство освобождения. - Посмотрим.

- А папа будет скучать?

- Будет, - усмехнулась, представив Атамира в пустом замке, с разорванными штанами и вороньим гнездом на люстре вместо трусов. - Очень. Но ему полезно.

- А тетя Филиппа правда стреляет из ружья?

- Правда.

- А она научит нас?

- Обязательно.

- Ура! - заорали девочки хором, и их крик смешался с карканьем Каркуши, мяуканьем Пипа и возмущенным писком Шмякса, которого Мелисса случайно придавила локтем.

Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. За веками плыли разноцветные круги, в ушах еще стоял шум, но на душе было удивительно легко. Так легко, как не было уже много лет.

Впереди была неизвестность. Тетушка Филиппа, ее замок с привидениями, ручные волки и, как вскоре выяснится, кое-какое «дельце», которое она для меня приготовила.

А пока что впереди была дорога, позади - рухнувший брак, а в кармане у младшей дочери спал хомяк по имени Шмякс, который периодически смешно дергал лапками во сне.

И несмотря ни на что, на душе было удивительно легко.

- Мама, - снова подала голос Виктория, когда карета выехала на проселочную дорогу и за окнами замелькали поля, - а что мы скажем тете Филиппе про папу?

Я открыла глаза и посмотрела на дочь. Серьезная, с насупленными бровями, копия Атамира в минуты задумчивости.

- Правду, - ответила просто. - Что папа сделал глупость, а мы решили, что нам нужно немного отдохнуть друг от друга.

- А она не будет нас ругать?

- Тетя Филиппа? – я рассмеялась. — Деточка, тетя Филиппа кого хочешь наругает, хоть самого важного медведя в лесу, а потом еще и ружьем помашет для убедительности. Но нас она любит. И защитит от кого угодно. Даже от глупых драконов.

- А от демонов?

- И от демонов.

- А от воронов?

- Вика, Каркуша наш ворон, он с нами.

- А от хомяков?

- Вика, хомяки не опасны.

- Этот - опасен, - серьезно сказала дочка, глядя на карман Мелиссы, откуда торчал наглый хомячий нос. - Он вчера папин носок сжевал.

- Папа заслужил, - философски заметила я.

Карета покачивалась на ухабах, за окнами плыли поля и перелески, и с каждым километром груз последних десяти лет становился все легче и легче. Я еще не знала, что ждет впереди. Но впервые за долгое время мне было все равно. Потому что рядом были мои девочки. Мои Виктория, Эмили, Александра, Мелисса. Мои Пип, Каркуша и Шмякс.

А остальное приложится. Обязательно приложится. С такими-то союзниками иначе и быть не может!

Дорога до поместья тетушки Филиппы заняла два дня. Два бесконечных, выматывающих дня, в течение которых я прокляла всё: мужа, любовницу, ее розовые трусы, собственную гордость, гравитацию, законы физики и особенно транспортную систему нашего королевства, которая, судя по всему, проектировалась под руководством человека, ненавидящего всех путешественников лично.

Карета тряслась так, будто специально собирала все ямы на дороге, а заодно и те, что были в соседних губерниях. Каждый толчок отдавался в копчике такой болью, что я начала подозревать - у меня там скоро образуется огромный синяк. Деревянное сиденье, обтянутое кожей, пахло потом лошадей и пылью, а подушка, которую предусмотрительно захватила, сползла куда-то под ноги уже через полчаса и была безнадежно утеряна в пучине чемоданов и коробок.

Пип орал в корзине так, будто его режут, требуя свободы и чьей-то крови. Конкретно - моей крови, судя по интонациям. Кот, который дома гордо игнорировал всех, в замкнутом пространстве превратился в оперного певца с репертуаром исключительно трагических арий. Его вопли проникали сквозь прутья корзины, смешивались с запахом кошачьего страха и создавали неповторимый аромат, от которого у меня дергался глаз.

Каркуша вырывался из клетки с упорством, достойным лучшего применения. Он научился открывать задвижку - видимо, наблюдал за мной, когда кормила его утром, гад пернатый. Каждые полчаса ворон выбирался на свободу, подлетал к окошку и, стуча клювом по стеклу, орал:

- Пр-р-риехали? Пр-р-р-риехали? Кар-р-р!

Он действительно выучил эту фразу, и теперь я ненавидела ее так же сильно, как розовые трусы на люстре.

- Каркуша, сядь на место! - шипела, пытаясь одновременно удержать Мелиссу, что норовила вывалиться из кареты на очередном ухабе, и не дать Шмяксу сбежать из кармана старшей дочери.

- Тюр-р-ряга! - огрызался ворон и снова долбил клювом стекло. – Пр-р-р-риехали?

Девочки по очереди просили есть, пить, в туалет, и снова есть. Особенно активно - в туалет. Причем синхронно. Как только одна сообщала, что ей «очень-очень надо», остальные три тут же вспоминали, что им тоже «прямо сейчас, иначе лопнут».

- Мама, я хочу пи-пи! - ныла Виктория, хотя только что вылезала.

- Мама, Александра толкается! - жаловалась Эмили.

- Мама, Мелисса съела мою куклу! - орала Александра.

- Мама, я не ела, я просто полизала! - оправдывалась Мелисса, и действительно, любимая кукла Вики была вся в слюнях.

Да уж, всю прелесть путешествия с маленькими детьми может понять только тот, кто сам это пережил, на собственном опыте.

Глава 10. Атамир. Один дома (драконья версия)

Глава 10. Атамир. Один дома (драконья версия)

Итак, она уехала.

Я стоял у окна в гостиной, смотрел, как карета, груженая моей жизнью, моими деньгами и моими детьми, трясется по дороге к тетушке Филиппе, и чувствовал себя… опустошенным. Как выжатый лимон. Как дракон, у которого украли сокровищницу, спалили любимое кресло и вдобавок обозвали безобразником