Трусы на люстре, или И смех, и грех - Елена Амеличева

Я не умел просить прощения. Не умел признавать ошибки. Меня не учили. Учили нападать, побеждать, брать свое. А вот что делать, когда ты все взял и понял, что взял не то, об этом ни один наставник не рассказывал.

- Зоя, - позвал в пустоту. - Зоя, прости.

Тишина.

Я знал, что она не услышит. Карета уже далеко. Она, наверное, смеется сейчас с девочками, кормит этого проклятого хомяка и рассказывает, какой ее муж идиот.

И она права.

Я идиот.

Я опустил голову на руки и замер, чувствуя, как по спине ползет холод. Одиночество - мерзкая штука. Оно не нападает с рыком, как враг. Оно подкрадывается тихо, садится на плечо и шепчет: «Ты сам виноват. Сам. Сам».

- Сам, - эхом отозвался я.

И в этот момент, когда я уже почти уверовал в то, что жизнь кончена, что меня ждет только старость в пустом замке в окружении розовых трусов и собственного позора, я услышал звук.

Шаги.

Глава 11. Исправь всё

Глава 11. Исправь всё

Медленные, уверенные, скрипящие по паркету.

Я замер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Кто? Воры? Призраки? Или Зоя вернулась? Вдруг она передумала? Вдруг она…

Я резко обернулся, вскочив с кресла, готовый к чему угодно: к скандалу, к слезам, к новой сковороде, наконец.

И застыл.

В дверях гостиной стояла женщина. И это была не Зоя.

Высокая, величественная, в идеально сидящем дорожном платье из темно-синего бархата, с воротником, расшитым серебряной нитью. Седые волосы уложены в безупречную прическу — ни единого выбившегося завитка, ни малейшего намека на небрежность. На шее - жемчуг, который стоил больше, чем весь мой замок вместе с прислугой и хомяком в придачу. В руках - изящный ридикюль, в котором, я знал, лежит веер, нюхательная соль и кинжал на случай, если кто-то посмеет к ней приблизиться без приглашения.

Моя мать. Герцогиня Матильда де Кавендиш.

Та, перед которой трепетали короли и падали ниц демоны. Та, чей взгляд мог заморозить драконье пламя. Та, которая ни разу в жизни не повысила голос, но умела делать так, что люди сами бросались выполнять ее приказы, даже не дожидаясь слов.

Она окинула меня взглядом - помятого, заплаканного, в разорванной штанине, с розовыми трусами на люстре над головой - и на ее безупречном лице не дрогнул ни один мускул.

Только бровь приподнялась на миллиметр. Выразительный миллиметр, который говорил больше, чем любой крик.

- Атамир, - произнесла мать голосом, который мог принадлежать только истинной леди - тихим, ровным, с легкой хрипотцой, делающей его еще более властным. - Я наслышана о твоих... достижениях. Но, признаться, не думала, что все настолько... живописно.

Она перевела взгляд на люстру. На трусы. На секунду мне показалось, что в ее глазах мелькнуло что-то вроде любопытства - как у энтомолога, обнаружившего новый вид жука.

- Розовый, - констатировала тоном, каким обсуждают погоду. - С зеленым. В моей молодости это называли «деревенщина в большом городе». Сейчас, видимо, называют... моветон. Или диагноз.

- Мама, - выдавил я. Голос не слушался. - Ты... как ты здесь оказалась?

- Приехала, - ответила спокойно, проходя в гостиную и останавливаясь напротив меня. Она не села - леди Матильда не садилась в неубранной комнате. Это было ниже ее достоинства. – Мне сообщили. Сказали, что ты окончательно спятил, что привел в дом... особу с сомнительным вкусом и что дети в истерике. Я, знаешь ли, была удивлена.

- Тем, что я спятил?

- Тем, что Зоя наконец-то решилась тебя бросить, - поправила мать. - Я думала, это случится раньше. Лет пять назад, например. Или после рождения двойни. Но лучше поздно, чем никогда.

Я сел обратно в кресло - опять в Зоино, сам не заметил как, и почувствовал, что земля уходит из-под ног окончательно.

- Ты приехала меня добить?

- Если потребуется, - мать вздохнула - едва слышно, как вздыхают статуи, когда никто не видит. - Но сначала я хочу понять, что, собственно, произошло. Кроме очевидного.

- Чего очевидного?

- Ты изменил жене, - перечислила, загибая пальцы в кружевных перчатках. - Ты привел любовницу в дом, где живут дети. Ты позволил ей развесить белье на люстре в гостиной. Ты, по слухам, даже не закрыл дверь, когда... ну, ты понял. И теперь ты сидишь в кресле своей жены, жалеешь себя и, судя по всему, не знаешь, что делать дальше.

Она помолчала.

- Я ничего не упустила?

- Ты забыла про кота, - буркнул в ответ. - Он прокусил мне ногу.

- Кот, судя по всему, единственный разумный член этой семьи, - отрезала мать. - А теперь, Атамир, возьми себя в руки. Хватит распускать нюни. Ты мужчина или девка на выданье?

Я поднял на нее глаза. В ее тоне не было сочувствия. Не было и жестокости. Было холодное, спокойное требование: перестань быть жалким, это недостойно нашего рода.

- Я дракон, - сказал, стараясь придать голосу твердость. Получилось жалко.

- Драконы не занимаются самоедством в креслах своих жен, - отрезала мать. - Драконы либо не совершают глупостей, либо совершают и несут ответственность. Ты совершил. Теперь отвечай. Поезжай и помирись с женой.

Я вытаращил глаза.

- Ты... ты серьезно? Ты, которая всю жизнь ее ненавидела? Ты, которая называла ее «выскочкой из обедневшего рода»? Ты, которая изводила ее каждым своим визитом, критиковала ее стряпню, ее манеры, ее детей, ее брови - особенно брови, я помню! Ты теперь говоришь мне помириться с ней?

Мать смотрела на меня с выражением, которое я не мог описать иначе, как «превосходство потомственной аристократки над неразумным отпрыском, что пошел неизвестно в кого».

- И не считаю, - она пожала плечами. Жемчуг на шее тихо звякнул. – Зоя мне никогда не нравилась. Слишком самостоятельная. Слишком острая на язык. Слишком... плебейская. Никакой тебе трепетной благодарности за то, что ты, высокородный дракон, удостоил ее своим вниманием. Вечно с претензиями, с требованиями, с этой своей дурацкой гордостью.

- И ты хочешь, чтобы я вернул эту женщину? - опешил я.

- Да, - спокойно подтвердила мать.

- Зачем?!

Она помолчала. Впервые за всю нашу беседу ее взгляд стал... задумчивым. Или, может быть, я просто вообразил.

- Не