Тэнгу - Мария Вой
– Ты говорил, что ел недавно свежее мясо, – прошептал Хицу.
– Иди своей дорогой, Хицу, – бесстрастно ответил Цутигумо. – Испей свою карму до дна.
Изнанка закончилась. Серые скалы отхлынули, как волны каменного моря, хмарь порвалась на лоскуты, освободив солнце и синее небо. Но путники не чувствовали теплых лучей. До самой темноты никто не проронил ни слова, ночью кто спал как убитый, а кто смотрел во мрак без сна. Игураси была из вторых. Немые слезы все лились и лились, но не могли смыть из памяти сияющее лицо мальчика, которого она клялась спасти.
Может, в Кикирики останется что-то от Иноуэ, и это что-то Шаэ Рю сможет вернуть в мир людей. Надежда была слабой, не помогала, делала только больнее. Не только Цутигумо был виновен в том, что случилось. Игураси видела Ринго и Хоку, Хидэ, чью смерть несло ее сердце, – однако они погибли и по вине Хицу, пали на его пути к мечте. Шогу частенько упрекали Аяшике, но не Аяшике начал этот поход.
Но Цутигумо поверил в Хицу, раз не убил и дал печать. Значит ли это, что сама Изнанка хочет, чтобы Шогу достигли цели?
Украдкой глядя на лицо, прекраснее которого не видела и даже представить себе не могла, Игураси думала, что ее собственная душа разбилась надвое, как души Иноуэ и Аяшике. Внутри нее жили теперь две Игу: одна кричала, что пора бежать прочь от этих безумцев, другая заставляла остаться, чтобы посмотреть хоть на что-то стоящее в этом жалком воплощении. И последняя пока побеждала.
Поэтому, когда Хицу попросил, чтобы Игураси нанесла каждому печать, она согласилась. Рисунок состоял из красного знака в середине, окруженного множеством мелких черных. Такую же печать показывал нукэкуби, одурачивший их и скормивший мальчишек пауку… Игураси умела читать, но тут не могла разобрать ни слова, а во время работы руки пекло, словно она держала их над огнем. Шогу тоже страдали под иглами: Фоэ и Аяшике выли в голос, и даже воины закусывали губы. Только Дзие не дрогнул и не поморщился, но в нем кричала другая боль.
– Это моя вина, – услышала она, когда наносила последние линии. – Я сказал тебе убить нукэкуби.
– Его убил Танэтомо…
– Потому что он услышал, что я сказал тебе, и видел, как ты замахнулась мечом.
– Дзие, ты не мог знать…
– Думаешь, он правда этого хотел? Устал жить в одном теле с Кикирики?
Игураси молча протерла тряпицей обсохшие иглы.
– Ты добра, – неожиданно ласково сказал Дзие. – Мой Дар должен принадлежать кому-то вроде тебя.
– Дзидзо дал его тебе. Ему виднее.
– Мое сердце черно. Оно живет лишь местью Тонбо Эгири. Я ничего не сделал для Иноуэ и тех мальчишек. Боги иногда тоже ошибаются.
Хицу стал главным испытанием. Легче было коснуться огня, чем его тела: Игураси чувствовала, как внутри поднимаются волны то злости, то волнения, а руки дрожат еще больше, чем обычно, выбивая самую кривую из печатей. Он держался так же стойко, как Дзие. Игураси пыталась бить мягко, но потом усилила удары, сама не понимая: чтобы поскорее закончить или чтобы он испытал боль, а не только приносил ее другим.
– Ты наказываешь меня, Игу? – спросил вдруг он, словно прочитав ее мысли.
Игураси отпрянула от его груди, а Хицу сел. Черная, размешанная с тушью кровь стекала по груди и животу, оставляя похожие на пауков разводы.
– Ты винишь меня? Если так, то да – я виноват. Мне никогда не вымолить прощения. Но если можешь простить – прости.
И Хицу поклонился ей, коснувшись лбом земли. Волнение от близости его тела камнем повисло в животе. Что она могла сказать? Когда Хицу поднялся, его янтарные глаза были мутны.
– Я знал, на что иду, но не знал, что будет так больно, – сбиваясь, продолжал он: сдерживать тоску ему было сложнее, чем терпеть боль. – Я поклялся, что дойду до Шаэ Рю, понимая, что люди, доверившие мне свою жизнь, будут погибать. Что я буду спрашивать себя тысячу раз каждый день, та ли это судьба, или я – дурак, безумец, чудовище…
– Как ты несешь это? – прошептала Игураси.
– Мне больно. Мне одиноко. Мне не понять других, и никому не понять меня… Среди людей я всегда один, в пустоте…
Плач сотряс его тело. Сердце Игураси сжалось: всесильный Хицу, баловень удачи и избранник судьбы, оказывается, чувствовал все то же, что жалкая Игураси. Одиночество, боль и растерянность, только, наверное, умноженные в тысячи раз. Вдруг Хицу поднял голову, и Игураси осознала, что он совсем близко, что все это время он держал ее руку, из которой давно выпала палочка с иглами.
Хицу рассматривал ее сквозь слезы, повисшие на ресницах, а потом лицо его осветилось слабой улыбкой, когда он прошептал:
– Но когда я вижу, что есть те, кто верит в меня… Кто хочет того же, что и я… Кто разрывает эту пустоту вокруг… я понимаю, что дойду, и буду там не один. Я все сделаю, чтобы мы пришли вместе…
Шепот стих, когда встретились их лбы, а после – губы.
И боль исчезла.
Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:
«Я ненавижу это место и судьбу, которая меня сюда привела…»
Глава 20. Семь самураев
Шогу приближались к Шаэ Рю, а осень – к Богоспасаемому Острову. Ночи стали прохладнее, все чаще по соломенным шляпам накрапывал дождь, все чаще путники накидывали на плечи кимоно и плащи тех, кого с ними уже не было. Когда и это перестало помогать, Аяшике узнал, отчего короб Собы так огромен и тяжел. Монах частенько извлекал из него вещи, о предназначении которых Аяшике и Игураси могли только гадать. Вот и теперь он достал несколько обломков известняка, какую-то каменную крошку, соль и железную стружку. Соль он смешал с водой, в эту воду ссыпал крошку и стружки, затем натер смесью несколько тряпок, свернул и протянул одну Аяшике:
– Положи за пазуху. Только смотри, не обожги иредзуми.
И тот обнаружил, что сверток теплый, словно его долго грели над огнем. Обломки известняка Соба облил водой, замотал в тряпку и дал Игураси, и та едва не выронила их – так были горячи.
