Теория волшебных грёз - Ава Райд

Они оба помолчали, над головами вился сигаретный дым. Потом Лото тихо произнёс:

– Как-то всё теперь странно. Пишу работу по ллирийской литературе, а она вся просто провалилась в бездну. Но ты, наверное, понимаешь меня. После Мирддина…

Университет не сделал никаких официальных заявлений, как и литературный департамент министерства культуры, как и правительство. А Престону уже не хватало высокомерия считать, что он знает правду. Он знал только одно: всё кончено. Он давно уже не слышал колокола. А когда всё-таки засыпал, то спал крепко и без снов.

Когда встреча с Лото подошла к концу, до вечера ещё оставалось несколько часов. Хватало времени на четвёртое дело. Он попрощался с другом (заставив его пообещать, что тот направится прямиком в библиотеку, чтобы сесть за работу) и пошёл прочь от кафе, прочь от университета, на пирс, выходящий на озеро Бала.

Толстый слой льда, сковавшего озеро, растаял. Без него вода была удивительно прозрачной, скорее, голубой, чем зелёной, и облака на небе отражались в ней, как в зеркале. Сунув руки в карманы, Престон дошёл до самого края пирса – не чтобы рассмотреть озеро, а чтобы поглядеть с этой точки на руины Музея Спящих.

За три квартала до музея улицу перегородили металлическими заборами и бесконечными жёлтыми лентами. Вдоль ограждения, будто пограничники, выстроились десятки полицейских с бесстрастными лицами. Престон не смог бы подойти ближе, чтобы всё рассмотреть, да и мысль о том, что, если не повезёт, его может узнать Сомервелл, не радовала.

Но когда Престон дошёл до конца пирса, он обнаружил, что не ему одному пришла в голову эта идея. Чётко вырисовываясь на фоне заката, сложив руки на груди и навалившись на парапет, там стоял мастер Госсе.

Наставник выглядел крайне скверно. Волосы и усы растрепались, левый глаз заплыл фиолетовым синяком. Голова была кое-как забинтована, сквозь бинт проступали тёмные пятна засохшей крови. Похоже было, что из Музея Спящих он еле успел выбраться.

– Элори, – сипло сказал Госсе.

– Госсе, – ответил Престон, чуть кивнув.

– Вам не следовало сюда приходить.

– А где мне следовало бы находиться?

– Во сне. В грёзах.

Престон посмотрел через озеро – не на Музей Спящих, пока нет, а на далёкие горы, чёрные пики, выделяющиеся на фоне серого неба.

– Что это значило для вас? – спросил он. – Просто мечта о власти, о бесконечных знаниях? Или что-то большее?

– Что может быть больше бесконечных знаний?

– Мир. Безопасность. Любовь.

Госсе вздохнул.

– Какой же вы всё-таки размазня.

– Наверное.

Вода была удивительно неподвижна. Не было ни малейшей ряби. Единственную иллюзию движения создавало отражение облаков, которые плыли по поверхности белыми комками. Идеальное подобие неспокойного неба.

– Ну и что дальше? – с горечью и печалью спросил Госсе. – Вы всё испортили. Стёрли своим бесцеремонным пером всю позолоту с наших древнейших мифов, с наших героев. Что теперь думать людям, когда Спящих не стало? Как им дальше верить в волшебство, если оно оказалось настоящим, но неспособным защитить их? Когда всё в конце концов рухнуло по вашей указке? Конечно, никто не знает, что это были вы. Все сочтут это странной случайностью, колдовством, терактом. Никто не узнает, что просто один мальчик сделал это ради одной девочки.

Престон ждал, что слова мастера Госсе разозлят его. Вместо этого он почувствовал жалость. Острый укол скорби.

– Не только Аньюрин Сказитель лишился позолоты, – сказал Престон. – Раньше я восхищался вами. Вы были готовы идти до конца во имя истины, даже если это означало уничтожить наследие Мирддина. Но за этим не оказалось никаких принципов. Только ваша жажда славы, признания, власти. – Он покачал головой. – Вы не настоящий учёный. И никогда не были.

– Да что вы говорите, а вы-то учёный? Нет, Элори – вы просто неблагодарный, самовлюблённый щенок из Арганта, которого я милосердно взял под крыло. Без меня вы бы остались ничем.

– Но именно я сотворил во снах ваш драгоценный дворец. Именно я слышал колокола.

– Какие колокола? – вскинулся Госсе.

– Да неважно.

Наконец Престон слегка развернулся, чтобы посмотреть на руины Музея Спящих. Его поразило, как мало от него осталось. Просто скелет строения, леса – как обнажённая грудная клетка, а вокруг – кладбище битого жёлтого камня. Издалека было не разобрать, осталось ли что-нибудь: гробы Спящих, имитация их нетленных тел? Но казалось невозможным, чтобы они уцелели. Когда, стоя в подводном дворце, Престон пожелал закончить эту историю, он не хотел ни эпилога, ни постскриптума, ни продолжения. Чистая страница, на которой можно начать новую сказку.

– Вы же не настолько глупы, чтобы решить, будто люди перестанут верить – что бы вы ни делали, – сказал Госсе. – Просто потому, что какое-то здание рухнуло… Мифы и легенды не разрушить, как камень. Если бы всё было так просто.

– Конечно, нет. «Король может тысячу лет править из замка в облаках». В этом суть веры – убеждённости в том, что нельзя ни увидеть, ни потрогать. Но этого хватит, чтобы слегка поколебать эту веру. Хватит, чтобы кто-нибудь засомневался. Настоящее волшебство никогда не было в самих людях. Только в их историях.

– Вы заберёте у людей то единственное, на чём держались многие. Что помогало им продержаться ещё один день. Все эти южане в убогих, пропахших рыбой лачугах, которые тянут полупустые сети и молятся по ночам своим святым… им Аньюрин и Мирддин нужны больше, чем зазнайкам из университета.

– Тогда они найдут, во что поверить, – ответил Престон, пожимая плечами. – Что-нибудь, что не оправдывает авианалёты и закрытые границы.

– Так это всё-таки тонкая диверсия аргантийского шпиона.

Престон с отвращением посмотрел на него.

– Госсе, это ниже вашего достоинства.

Тот невозмутимо посмотрел на него в ответ. Помолчал, глядя прямо в глаза.

– Вы в самом деле хотите именно этого? – наконец спросил он. – Вы же и ллириец тоже. Я этого не забыл. Что бы сказала ваша мать?

– Придётся спросить её, когда будет подписано перемирие и я смогу свободно пересечь границу.

К удивлению Престона, Госсе усмехнулся:

– Замечательно. Вы превосходите меня на каждом шагу.

– Это же мечта каждого учителя? Чтобы ученики однажды превзошли их?

– Кажется, то же самое говорят об отцах и детях, – ответил Госсе. – До свидания, Элори.

И он развернулся, чтобы уйти. Престон проводил его взглядом, пока его фигура не исчезла вдали. Но в этот момент сквозь полотно облаков пробился луч света, удивительно яркий для вечернего времени, и позолотил спину уходящего Госсе.

Престон стоял на пирсе, пока не стемнело. С тихим гулом зажглись уличные фонари. Чайки носились над руинами