Тэнгу - Мария Вой
Биру выскочил к лагерю и с облегчением увидел проснувшихся Шогу. Лошадиное ржание и перестук копыт были уже совсем рядом. Соба загораживал тропу с нагинатой – лучшим оружием против всадника.
– Это Маття! – закричал Биру. – Она убегает!
Соба изумленно уставился на него, но в следующий миг дернулся, обмяк и свалился на землю, выронив нагинату. Окрик Хицу оборвался – он тоже осел на колени, словно его подкосил невидимый меч. Биру не видел ни стрел, ни врагов: что-то заставляло Шогу падать одного за другим. Танэтомо вертел головой, бесполезно дергая тетиву с наложенной стрелой. И только когда что-то просвистело у уха Биру, стало понятно, откуда исходит опасность. Припав к земле, здоровой рукой он нащупал в траве крошечный дротик. Трубкой, из которой выдували такие ядовитые дротики, пользовались шиноби и куноити. А куноити среди Шогу была только одна.
Биру попытался высмотреть Хоку. Стук копыт раздался совсем близко: появилась Маття верхом на коне. Седла не было, и Маття, вцепившись в гриву, изо всех сил прижималась бедрами к тощим конским бокам. Просвистела стрела Танэтомо, но мимо: мгновение назад его настиг дротик.
Все пропало. Хока слишком быстра, и некому остановить Маттю…
Едва Биру подумал об этом, как ржание лошади превратилось в визг. Время споткнулось и замедлилось. К всаднице выскочил Ринго. Меч рассек круп, и конь завалился на передние ноги. Маття спрыгнула – и тут же Ринго, увернувшись от дротика, схватил ее и ударил по лицу. Она отбивалась голыми руками, пыталась добраться ногтями до глаз. Ринго мог бы легко все закончить, ведь не отпустил меча, однако он понимал: если убить дочь Нагары, Хицу – если тот еще жив! – ответит за это своей головой.
Биру бросился к ним, чувствуя, как расползается на предплечье плоть, а ноги слабеют с каждым шагом. Он успел порадоваться, что не схлопотал дротик, но тут к Матте устремилась тень – быстрая, как ни один из Шогу…
– Ринго, Хока сзади!
Гнев не успел сойти с лица Ринго, когда его голова покатилась по земле. Биру упал на колени – ужас был так силен, что тело отказывалось повиноваться. Долго Маття и Хока пытались отцепить руку Ринго, будто тело упрямого мертвеца все еще силилось закончить начатое. Наконец пальцы разжались. Окровавленная Маття подобрала меч Ринго и нацелила его в лицо Биру.
– Сиди смирно, большая обезьяна, – Маття сплюнула кровь, стекающую из разбитого носа в рот, – если хочешь жить!
И он сидел, один среди тел своих друзей, глядя, как Хока подводит к Матте другого коня, как Маття взбирается на него, и теперь уже меч в руках Хоки. «Я за тобой» – то ли услышал, то ли вообразил он голос куноити, и Маття погнала коня прочь. Они остались вдвоем, никчемный буракади и про́клятая женщина. Он заметил, что на ее лице, которое ненависть превратила в маску хання, больше нет повязки.
– Почему? – спросил Биру, но Хока мотнула головой – не расскажет. Не даст ему этой милости…
Внезапно ее тело выгнулось дугой, а затем кто-то толкнул ее в спину, и Хока упала, выронив меч. Биру подмял ее, слабо стонущую, под себя.
Все же он был не один все это время. Над ними стояла, сжимая окровавленный метательный нож, трясущаяся Игураси.
«Я точно в аду…»
Когда Биру связал Хоке руки и ноги, силы оставили его. Игураси говорила что-то, перевязывая рану на руке, но Биру ее не слушал. Немеющие губы пытались втолковать: не нужно о нем заботиться, нужно, как бы ни было больно, узнать, выжил ли хоть кто-то из Шогу.
Близился рассвет. Появился Аяшике и влил в рот Биру саке. Глотку обожгло, но Биру ощутил, как разум возвращается, а с ним – адская боль в руке, от которой Маття отсекла приличный кусок мяса. При виде мертвого коня, головы Ринго и тел Шогу его вывернуло наизнанку.
– Кто остался жив? – прохрипел Биру, выкашляв рвоту.
Аяшике подскочил к Хицу и попытался растормошить. Тело моталось в его хватке, как тряпка. Аяшике приложил два пальца к шее Хицу, застыл и вскричал:
– Он жив!
Фоэ, который всю битву отсиживался в стороне, обошел подстреленных, и оказалось, что они дышат, – но сколько времени им отведено?
– Что ты с ними сделала? Чем отравила? – зарычал Аяшике, пнув Хоку в бедро. Ее рану Игураси тоже перевязала как могла. Хока доживала последние часы: вряд ли Дзие, если очнется, согласится исцелить предательницу. А если не очнется, Биру приговорит Хоку сам. Но Хока лишь озиралась безумными глазами, и ни слова не вылетело из уродливого рта. Оставалось только гадать, поставит ли эта ночь точку в истории Шогу. Аяшике принес голову Ринго к телу, за что Биру был ему безмерно благодарен: сам бы он не смог.
Хицу зашевелился, когда все уже забылись тревожной дремой. Аяшике дал ему воды, а потом начали просыпаться и остальные. Слабые, похожие на последних пьяниц, они долго не могли заговорить. Но первым делом Дзие приблизился к Хоке. Ее лицо было белым, как зимнее небо, но она еще была жива.
– Нет! – крикнул Фоэ. – Не трать на нее силы! Она предала нас!
– Делай, Дзие, – приказал Хицу. – Мертвая она ничего не расскажет. Но сначала помоги Биру.
Еще один мучительно долгий час Дзие исцелял рану Биру – рука останется уродливой до конца его дней – и приводил Хоку в сознание. Хицу медлил с расспросами, оттягивал миг, когда придется услышать ужасную правду.
– Я смочила дротики водой от снега Ямаубы, – громко сказала Хока, словно ей наскучило ждать. – Чтобы обездвижить. Никто не собирался вас убивать.
– А что ты собиралась сделать? – спросил Хицу.
– Помочь госпоже бежать. Она просила не убивать вас. Все должно было быть иначе.
– Просила не убивать? – вскричал Аяшике. – Если бы не Биру, твоя госпожа скинула бы меня с обрыва!
– Если бы Манехиро сгинул, мы вернулись бы в Одэ…
– Ты убила Ринго! – закричал Хицу. – Ты предала меня!
– Ты мне не господин! Маття нашла меня, Маття пожалела, Маття обучила всему. Я стала Шогу только потому, что она мне приказала. Мне плевать на твоего Дракона, свое желание я уже исполнила. Но я пошла за своей госпожой, когда она пошла за тобой…
– Теперь Маття расскажет обо всем Нагаре!
