Тэнгу - Мария Вой
– Жуть какая в этой твоей Буракади-О! Так кто победил?
– Никто никогда не побеждает в войне. Даже после смерти Хроуста и короля противники не смогли договориться. Буракади-О погрузилась в распри, – веско сказал Биру. – Она была разрушена, а потом стала частью Империи Волайны, и только мореходы, такие, как мы, помогли ей удержаться на плаву.
– Чего еще ждать от рыбоглазых, – гадко захихикал Фоэ, а Аяшике бурно его поддержал, и Биру понял, что его посыл никого не тронул.
Биру прогонял дремоту. Он вызвался стеречь отряд половину ночи, чтобы не упустить часа, когда предатели ускользнут в лес. Вскоре после того, как все уснули, Биру с замиранием сердца увидел, как Игураси поднимается с циновки. Он был к этому готов: уже давно притворялся, что его сморило. Но Игураси не обратила на него внимания – ушла в кусты, не оборачиваясь и не пытаясь вести себя тихо. Фоэ сопел во сне. Биру, выждав несколько мучительных мгновений, бросился за Игураси.
Выбрав место поукромнее, она остановилась. Из-за камня, за которым спрятался Биру, было хорошо видно ее лицо, сморщенное от злости. «Кого она ждет?» – терзался Биру, и тут Игураси наклонилась и стянула хакама.
Стыд поборол любопытство: Биру отвернулся, чувствуя, как по щекам разливается жар. Никого она не ждет… Но если Игураси отошла справить нужду, делала она это странно: когда он снова быстро взглянул на нее, просто чтобы убедиться, что ему не мерещится, она подкладывала что-то в хакама и злобно бормотала:
– Никчемная, никчемная, ненавижу тебя! Хватит! Больно! – и каждое слово подкрепляла ударом по собственному животу.
Все встреченные на пути враги и ёкаи не смутили его так, как эта сцена. Игураси уже улеглась спать, а Биру все сидел в кустах, в глубине души надеясь, что это была попытка отвлечь его внимание. Ведь если нет, он из-за своих ужасных подозрений подглядел, как юная девушка мочится. Как какой-то извращенец в грязном порту…
Справившись со стыдом, он вернулся к отряду. Ждать пришлось долго. Но вот кто-то шевельнулся. Человек убедился, что проснулся только он один, и осторожно, чтобы никого не потревожить, принялся обходить спящих.
Это была Маття.
Вскоре она нашла того, кого искала, и мягко растормошила. Биру не было видно, кого она разбудила. Человек приподнялся на локтях, Маття надавила пальцами на его губы, прося молчать, и кивнула в сторону леса. Тот не сразу сообразил, чего она хочет, но подчинился и встал. Аяшике.
«Господь, прошу, сделай так, чтобы хруст коленей Аяшике разбудил Шогу», – молился Биру, но все спали как убитые. Маття и Аяшике скрылись в лесу. Биру обошел лагерь и стал красться следом.
Их голоса звучали совсем тихо и неразборчиво: ему, такому огромному и неуклюжему, приходилось взвешивать каждый шаг и держаться на расстоянии. Шорох от ветра, игравшего ветвями деревьев, заглушал их шепот, но кое-что Биру удавалось услышать. Вскоре они остановились.
– О, вы, дорогая Маття-сан, пьете? Я никогда не видел в ваших руках саке, – ворковал Аяшике. Приглашение выпить с дочерью великого даймё среди ночи его будто бы не смутило.
– Прошу, говори со мной на языке друзей! – мягко ответила Маття. – Я не могла уснуть. Подумала, что лучше проведу бессонную, но приятную ночь.
Они отошли от лагеря недалеко, к скалистому обрыву, с которого открывался потрясающий вид на холмы и реку. Неподалеку Шогу привязали коней. Маття и Аяшике опустились на камень у края. Она протянула бутылочку холодного саке – намек более чем дружеский! Луна выступила из-за облаков, и в ее свете Биру увидел, что кимоно сидит на Матте как-то криво. Обычно Маття затягивала пояс плотно, теперь одежда едва стесняла грудь. Аяшике, не способный ни отвести взгляда, ни увидеть желаемое, должно быть, испытывал величайшее страдание. Однако он не принял бутылочку, а достал из рукава собственную:
– Гадкий Аяшике не заслуживает пить саке прекраснейшей!
– Обидеть меня решил? – Маття надула губы и наклонилась к нему. – Отвергнуть дочь самого великого из живых даймё?
– Ты правда дочь Нагары? – охнул он, и Биру, уже хорошо изучивший уловки Аяшике, понял: тот не просто отказывается от обожаемого саке, а тянет время… В груди забилась тревога.
– Правда, – ласково подтвердила Маття. – Старшая. Боги не одарили отца сыновьями, поэтому он, вопреки всему, воспитал меня воином.
– Даймё мудрейший человек, уверен, он сделал правильный выбор! Но даже жизнь воина не лишила тебя красоты…
– А ведь я тебя помню, – перебила Маття его скучную лесть. Она убрала бутылочку в рукав и, вскочив с камня, принялась расхаживать у обрыва. – Хотя ты вряд ли помнишь меня. Я была на том празднике, когда ты промахнулся и без раздумий попросил у сёгуна смерти. Мне было двенадцать, я сидела по левую руку от моего отца… ты помнишь?
– Я… О Гаркан и все боги!
«Стой, болван!» – едва не выкрикнул Биру: Аяшике тоже направился к обрыву, чтобы лучше слышать шепот Матти.
– Тогда я смотрела на тебя и думала: вот он – воин, каким я стала бы, если бы мне дали мужское тело. Приближенные матери называли тебя жалким, но я, девчонка, спорила с ними. Ты вовсе не жалок, Манехиро. Даже сейчас. Сейчас, возможно, ты даже опаснее, чем когда-либо. Меня восхищает это…
Пухлые губы призывно приоткрылись. Аяшике наклонился к ней…
Биру, вопя на весь лес, выскочил и потянул Аяшике на себя прежде, чем Маття успела толкнуть того в пропасть.
Что-то хрустнуло, когда туша Аяшике подмяла Биру, но он отогнал боль и высвободился. В руке Матти сиял в лунном свете длинный нож. Биру успел выпрыгнуть перед Аяшике и заслониться предплечьем, по которому прошла волна жара. Плевать, что там с рукой, хотя возможно, ее больше нет, – Биру бросился к Матте и попытался боднуть, как баран, но она отпрыгнула и скрылась в чаще.
Его крик наверняка разбудил всех обитателей леса. Шогу не дадут ей сбежать!
– Ты цел?
– Твоя рука! – выдавил Аяшике, и Биру поджал окровавленное предплечье к животу, заставляя себя не смотреть на рану.
Со стороны
