Тэнгу - Мария Вой
Когда им было тринадцать лет, они открыли новые грани дружбы. Гуляя однажды в лесу, они далеко отошли от слуг. Улучив момент, Кадзумаса взял Манемару за руку, притянул к себе, стал изучать лицо друга кончиками пальцев, а затем коснулся его губами. С тех пор у них вошло в привычку искать уединения. За этот маленький секрет даже Кадзумаса не избежал бы трепки: поощрялись лишь отношения между мальчиком и взрослым самураем, чтобы последний передал первому не только наслаждение, но и знания. Райко уже давно пытался подобрать сыну правильного «учителя», но тот гневно отбивался. Иногда доходило до ссор, которые Кадзумаса затем в красках пересказывал Манемару, пока их руки были крепко сжаты одна в другой.
Так шло время – один счастливый год за другим. Они вместе следили, как Райко приходит к пониманию, что его судьба – объединить Земли Гаркана. Кадзумаса ждал, когда ему дадут меч, доспех и взрослое имя и позволят помочь отцу в его великом деле. Манемару тоже ждал, но не бойни, а возможности показать другу всю глубину преданности.
Многое в ту ночь видел Аяшике. Лица сменялись, и каждое он узнавал: род Вепря, род Дракона, придворные, самураи, даймё… Счастливые дни детства, оборвавшегося, когда ему дали взрослое имя. Кадзуро был нитью, что сшивала вырванные страницы обратно в книгу жизни Манехиро.
– Ты проспал занятия, – услышал он голос Танэтомо. – Я пытался тебя растормошить, но ты назвал меня одним из ругательств Биру и продолжил храпеть…
Аяшике надулся. Как этот мальчишка смеет так разговаривать с ним, Вепрем, потомком рода, служившего самому сёгуну? И чему он может обучить самого великого стрелка Гирады? Танэтомо растерялся, и тогда Аяшике, только что проведший несколько лет в другой жизни, вспомнил, кто он на самом деле.
Со дня, когда Хока убила Ринго, сама погибла от рук Хицу, Фоэ едва не казнили, а Маття сбежала в Одэ, Шогу говорили мало, но Аяшике был глубже всех погружен в себя. Он раз за разом перебирал новые-старые воспоминания прекрасного мира и отмахивался, когда кто-то пытался выдернуть его в мир уродливый.
– Ты что-то вспомнил? – спросил наконец Хицу.
– Да, – ответил Аяшике. – Но ничего из того, что могло бы нам помочь…
– Мой отец там был? Расскажешь мне?
– То были обрывки, и больше обо мне, чем о нем.
Ложь сжимала горло. Впрочем, Хицу сжалился и не стал спорить.
Остаток дня Аяшике пялился на Шогу, пытаясь разобраться в еще одном вопросе – совершенно неважном для общего дела, но важном для него. В Оцу он любил женщин, даже несмотря на то, что сделать с ними ничего не мог, и никогда не засматривался на мужчин. Теперь он не был в этом так уверен. Никто из Шогу его не волновал, кроме… С ужасом и стыдом Аяшике взглянул на прекрасного юношу с янтарными глазами, так похожего и на мать, и на отца, но с облегчением понял: нет, он еще не настолько обезумел. Хицу вызывал в нем бурю чувств, но желания среди них не было.
Однако стало ясно: Манехиро превозносил Кадзуро, был привязан к нему сильнее, чем слуга к своему господину, чем Игураси – к Аяшике, а Биру – к Хицу. А еще Манехиро любил Юки. И оба они любили Кадзуро, но по вине Манехиро Юки погибла… Может, он не заключал никакого договора с тэнгу, а просто сошел с ума? Аяшике не был уверен, что его не ждет та же участь, когда память вернется полностью.
* * *
– Уже за тем холмом, Иноуэ! – подбадривала Игураси, и мальчик, большую часть жизни дремавший на плечах старших, весело бежал за ней.
Раньше она гадала: почему до нее никому и в голову не пришло обращаться с Иноуэ как с человеком, а не просто сосудом для ёкая? Но теперь поняла: чем больше Иноуэ будет похож на обычного ребенка, тем сложнее будет Дзие будить Кикирики.
Прокладывая дорогу к Деревне Летучих Скал, Хицу и Соба долго спорили. Соба пытался втолковать, что между ними и деревней лежат не только Земли Раздора, наводненные самураями, но и пятно Изнанки, и хотя бы его умолял обойти.
– Я знаю эти места! – говорил Соба, выпучив глаза из-под лохматых бровей. – Это не та спокойная Изнанка, что окружала Храм! Там водятся ёкаи, которых твой дед едва обуздал.
– У нас есть Кикирики. Он хорошо проявил себя в Храме.
– А до этого едва не скормил нас Ямаубе.
– Игураси приручила его, и Дзие он по-прежнему слушается. Или ты мне не доверяешь, Соба? Скажи прямо! Я устал чувствовать за своей спиной занесенный меч!
После предательства Матти в голосе Хицу звенело железо. Он больше не верил в свою удачу, но вместо того, чтобы стать осторожнее, шел напролом, не слушая чужих доводов.
Игураси подбадривала Иноуэ: ей радостно было видеть одержимое дитя веселым, а радостей у нее в последнее время было не много. Она не могла выбросить из головы слова Собы: перед тем пятном Изнанки, где они встретили Ямаубу, он так не беспокоился. Но остальным до тревоги Собы не было дела. Только двух голосов не было слышно: Фоэ боялся лишний раз пискнуть, а Аяшике грезил наяву воспоминаниями Манехиро. Между ней и Аяшике, как между Хицу и Собой, по-прежнему не было тепла. Этот новый человек был ей чужим. Она скучала по старому Аяшике, пусть тот гонял ее, как дрянного слугу, мог шлепнуть, обозвать или накричать. Маття сказала, что Игураси не стать воином, пока она позволяет с собой так обращаться… Впрочем, где теперь Маття? Бросила свою «обезьянку» и глазом не моргнула.
Только радость Иноуэ держала Игураси над пропастью тоски.
Пустошь Земель Раздора сменилась скалистыми грядами, а дальше начиналась Изнанка. Близилась пора распечатывать Кикирики. Игураси скоро останется совсем одна.
Перед привалом Хицу отправил Биру подстрелить в лесу дичи, и Игураси едва не бросилась за буракади, чтобы умолять его не делать этого. Биру бы, наверное, послушал ее… А может, и нет: совсем недавно она на него кричала, хотя он этого не заслужил, и даже не попросила прощения, хотя он перед ней извинялся не раз.
– Сегодня? – спросил Дзие, когда Биру вернулся с подстреленными кроликами.
– Сейчас, – ответил Хицу.
