Тэнгу - Мария Вой
Но Кохэко лишь подавал саке, сидел, широко расставив ноги, как это делала Игураси, притворяясь мальчишкой, и не собирался никого соблазнять. Может, это каннуси послал его, чтобы проверить силу воли Аяшике? А потом доложить Хицу, что Аяшике вместо медитаций предается пьянству и разврату? Но если так – пошел он в задницу! И там пусть ловит свои воображаемые камни!
– Кохэко, скажи, зачем ты здесь?
– Как и все: ради служения.
– Не ври. Ты не такой, как остальные. И не потому, что пьешь и шутишь, не потому, что… – «Так потрясающе красив». – …молод. Я, может, бессилен и нелеп, но не глуп. И вижу, что тебе здесь не место.
– Очень жаль, что тебе кажется, будто я не на своем месте. Признаюсь, Храм не сразу меня принял, и завоевать доверие было непросто. Но я должен служить! – Глаза Кохэко вспыхнули. – И если Гаркан и все боги будут милостивы, они помогут мне совершить то, что от меня, ничтожного, требуется. Наверное… – Он свесил голову, словно сам себя огорчил этими словами. Стоило двум заложникам Храма, прекрасному и безобразному, примолкнуть, как громогласно застрекотали цикады. Но затем Кохэко встряхнулся, вспомнил, что по-прежнему держит полную чашечку, и протянул гостю: – По последней?
Расстались они под утро, через двенадцать чашек. Аяшике притворно посидел перед невидимыми камнями. Саке согревал изнутри, а в голове было пусто, как и в саду; он даже впервые поймал себя на том, что наслаждается одиночеством. Между Аяшике и Кохэко так ничего и не произошло.
Когда солнце висело уже высоко над холмами, заснувшего Аяшике толкнули в плечо. Он неловко поднялся и едва не завалился на Собу.
– О том, как прошла медитация, можно не спрашивать? – ухмыльнулся Соба. Аяшике сделал шаг назад, чтобы до монаха не донесся запах саке, и не стал кривить душой:
– Мне нечего тебе рассказать. Каждую ночь одно и то же.
Соба хмыкнул. Аяшике почему-то впервые подумал о том, как сильно – даже сильнее, чем Кохэко, – Соба отличается от остальных монахов: не стремится к ним присоединиться в молитве, да и те обходят его стороной. Иногда Аяшике чудились на их лицах пренебрежительные усмешки. Шогу так и не рассказали, с чего Собу зовут монахом: тот владел нагинатой, пил саке, шутил сальные шутки и разве что пел сутры и умничал. Кажется, в то, что слежка за невидимыми камнями может разбудить Манехиро, Соба тоже не верил. Наверняка он и пьяненькие глазки Аяшике заметил, и запах саке почуял, но почему-то не собирался упрекать.
– Соба-сенсей, – осторожно сказал Аяшике, – может, ты знаешь, отчего все тут так боятся этого камня?
– Почем мне знать?
– Ну… ты монах, как и они. Или нет?
Соба не ответил, лишь свел кустистые брови к переносице.
– Ты все знаешь. Расскажи.
– Это Тунучи-Тунака-Шино, Камень, Источающий Аромат Смерти. Говорят, в нем уже сорок лет заключен демон, который убивает любого коснувшегося. Монахи притащили камень сюда, чтобы спасти невинные жизни. Он губил все: птиц, насекомых, змей, зверей, а растения вокруг него жухли. Говорят, однажды он расколется, и это будет означать конец времен.
Новость помогла протрезветь. Значит, «голос» камня не чудился. И не появись Кохэко, эта ночь стала бы последней. Аяшике передернул плечами:
– Пойду спать. Может, сегодня у меня что-то получится…
– Я буду молиться за твой успех, – пробормотал Соба, неприязненно оглядывая двор Храма.
Удивленный, что удалось так легко избавиться от Собы и не получить нравоучений, Аяшике заспешил в гостевой дом. По пути он заметил Хицу, за которым неуклюже семенила Игураси, словно ее ноги приклеились одна к другой. Семенила, будто вообразила себя богатой горожанкой, спешащей на прием… Пока Аяшике пялился на камень, убивающий все живое, она, видимо, тоже нашла себе дело. Вид хихикающей Игураси и сияющего Хицу раздосадовал Аяшике так же сильно, как изящные руки Кохэко. Он должен как можно скорее дать Хицу желаемое, распрощаться с безумцами Шогу и забрать с собой Игураси. Если, конечно, она захочет уйти вместе с ним.
* * *
Игураси уже давно не наливала чай: Аяшике, который не упускал случая нагрузить ее работой, справлялся сам, когда приглашал высоких особ Оцу. По обычаю именно хозяин должен был подготовить место и икебану, выбрать чай, свойства которого соответствовали бы беседе, и озаботиться прочими глупостями. О несуразности просьбы Хицу Игураси задумалась, лишь когда Маття и Хока принялись «приводить ее в порядок». Они прибрали ее короткие волосы, сетуя, что никакой прически из них не соорудить, набелили ей лицо и накрасили глаза и губы. Когда в руках Хоки блеснул нож, которым она собиралась сбрить Игураси брови, та едва не на коленях стала умолять не делать этого, но вмешалась Маття:
– Не нужно. Из обезьянки придворной не получится.
Любая другая бы обиделась, но Игураси выдохнула с облегчением и надела одолженное Маттей красно-серое кимоно, расшитое птицами и тучами. Чаепитие еще не началось, а Игураси уже молилась, чтобы оно поскорее закончилось. Маття, наверное, тоже чувствовала себя униженной, ведь была вынуждена делиться одеждами с «обезьянкой». Игураси все эти приготовления напомнили о годах с дзёро. С тех пор она и не думала когда-нибудь снова носить платья, укладывать длинные чистые волосы и наносить на лицо белила. Горести, которые она испытала в предыдущих трех жизнях, задушили зачатки женственности, оставили уродом без пола и будущего.
– А ты хорошенькая, – неожиданно заметила Маття, осматривая плоды их с Хокой трудов. Пьяный Аяшике тоже пару раз говорил, что Игураси стала бы красивой девушкой, не будь боги так жестоки, а та в ответ орала, что думает лишь об иредзуми, и начиналась перепалка.
Хицу уже ждал у дома настоятеля. Он сменил свои блеклые одежды на темно-синее кимоно и уложил волосы в гладкий узел. Однажды Игураси со Сладким И решили напугать пса мати-бугё, любившего их обоих до щенячьего визга. И надел деревянную маску тэнгу и подозвал пса. Тот обезумел от изумления: он знал запах и голос, но не узнавал лица, и то подбегал ближе, то снова отскакивал с воем. Глядя на Хицу, Игураси чувствовала себя тем псом. Они бесстыже пялились друг друга, пока Маття не шикнула на обоих и не заставила войти в домик.
Каннуси уже подготовился к их приходу, и
