Тэнгу - Мария Вой
– А если всерьез, что случится?
– Думаешь, ты один такой хитрый: выдашь отпечатки своих пяток за следы камней – и готово? Хе-хе! Да настоятель отправит тебя кормить невидимых карпов, а потом – считать взмахи крыльев невидимых бабочек. Ты еще легко отделался, будь благодарен!
– Мне показалось… – Аяшике замешкался: странно было признаваться какому-то монаху в своем безумии. Но тот был первым, из чьих уст в этом Храме вылетело что-то осмысленное, и Аяшике продолжил: – …что камень говорит со мной.
Юноша заговорщицки подмигнул:
– Ничего удивительного – скоро и с песком разговаривать начнешь. А хочешь поговорить с человеком? У меня припасена бутылочка саке, да вот пить не с кем.
«Саке! Саке! Саке!» – казалось, сама душа Аяшике вопила это слово.
Он готов был броситься юноше в ноги, отдать свои сокровища, лишь бы приглашение оказалось правдой. Монах понял без слов и поманил за собой. Аяшике опомнился и растерянно прошептал:
– Но… разве они не узнают, что я ушел?
– Меня поставили следить за тобой. Всем остальным нет дела. И твои спят как убитые. Пойдем: в заброшенном саду есть тайник. А если узнают, вали все на меня! Кстати, меня зовут Кохэко.
– Да благословят тебя Гаркан и все боги, Кохэко, – простонал Аяшике.
* * *
Дни в Храме были похожи на забвение. Шогу от стоянки тоже были не в восторге. Хицу запретил им давить на Аяшике, который встречался с ними утром за скромным монашеским завтраком, после чего уходил отсыпаться. Впрочем, в последнее время Аяшике по какой-то неведомой причине направлялся сразу спать, отказываясь от завтрака, а вечером чуть не бежал к саду. Он уверял, что дело пошло, что еще чуть-чуть – и он узрит наконец невидимые камни. Шогу сердились: им было чем себя занять, но не терпелось отправиться в путь.
Наверное, думала Игураси, Аяшике смирился с тем, что судьбу не перехитрить, и честно вознамерился сделать то, что от него хотели. Вряд ли его убедили пламенные речи о Манехиро. Аяшике просто хотел обрести свободу и забыть Шогу как страшный сон. Но если вспомнить прошлое получится и Аяшике отпустят на все четыре стороны, отправится ли Игураси с ним? Захочет ли снова притворяться мальчишкой-слугой и вести скучную жизнь под крылом чиновника? Путь в Изнанку явил одиннадцать примеров другого служения – каждый Шогу был готов сражаться и погибнуть за Хицу и его мечту. И шли они за главарем не потому, что ждали награды, и не потому, что податься им было некуда.
От мучительных размышлений спасали Маття и Хока: они обучали Игураси метать кунаи. Маття была учтива и добра, расточала похвалы и намекала, что Игураси, при внимательности и трудолюбии, сможет легко сравниться с Хокой. Эта дружба открыла Игураси удивительную истину: оказывается, есть и другие женщины – те, которые не подчиняют свою жизнь мужчинам. Теперь Игураси грезила, что меч станет продолжением и ее руки, а если не меч, то игла для иредзуми. Что угодно, что она выберет сама для себя! Вот перед ней две женщины, идущие по пути, который наметили сами, и земля не провалилась под их ногами. Может, и у Игураси, которую все равно никто не возьмет в жены – не больно-то и надо! – получится стать такой?
Она отдыхала под кленом после утренних занятий, когда заметила Биру, топчущегося неподалеку с потрепанной буракадийской книгой в руках. С того дня у Ямаубы они редко говорили, да и вообще почти не встречались: пока Игураси занималась с девушками, Биру упражнялся с мужчинами, медитировал или читал.
– Садись, я не кусаюсь! – крикнула Игураси, поняв, что это топтание может длиться вечность.
– Я просто хотел почитать, если ты не против, – пробубнил Биру, но пристроился рядом на большом корне. Он долго притворялся, что увлечен чтением, но его глаза метались по буракадийским закорючкам будто чересчур быстро.
– Всегда хотел спросить: что это за книга, с которой ты везде носишься?
– Это «Божественная комедия». – Биру захлопнул книгу и указал на название, как будто Игураси могла его прочитать. Смутившись, он попытался положить книгу себе на колени, едва не выронил и раскраснелся, как в онсэне. – Я обменял ее на миску риса. Какой-то бедняк нашел, но не сумел никому продать и собирался пустить на растопку.
– И о чем она?
– Она о человеке, который попал в ад, – Биру заговорил медленнее, чем обычно, то ли смакуя, то ли смущаясь. – Но не потому, что умер, нет. Мудрец из древних времен решил показать ему посмертие. Ад буракади уходит в землю, как полая гора, и состоит из нескольких кругов. Все они выглядят по-разному, и люди по-разному расплачиваются там за свои злодеяния.
– Как у нас! – удивилась Игураси. – У нас тоже для каждого грешника отдельный ад, ты же знаешь? А что дальше? Когда они получают новое воплощение?
– Ну, они… Мы… его не получаем. Грешники ответят за свои грехи на Страшном суде, который случится через сотни веков, а после либо останутся в аду навсегда, либо отправятся в рай, где обитает Единый Бог и его святые.
– Чего-о-о-о? Это же ужасно! – Мысль о том, что человеку дается лишь одна-единственная жизнь, показалась Игураси страшнее любого ада.
– Разве? – искренне удивился Биру. – Ты бы хотела прожить много жизней?
– Конечно! Гаркан и все боги, будь они неладны, одарили нас милостью забывать о прошлых воплощениях. Я вот не помню, что со мной было прежде. И ада не помню, хотя наверняка бывал там не раз! Но представить, что жизни больше не будет, а будет только ад или рай… Разве не ужасно?
Биру промолчал, поэтому Игураси засомневалась в своих пылких словах. И правда, если милость богов – беспамятство – когда-нибудь ей откажет, и выяснится, что все ее жизни полны потерь и печалей, как эта, – не попросит ли она забвения и покоя? В конце концов, сам Гаркан, обретя мудрость, вышел из круга перерождений и вознесся в Нирвану – почти что рай. Она подумала о Манехиро: теперь, когда Хицу рассказал ей, что в действительности натворил Вепрь и о чем не догадывается Аяшике, стало ясно, почему самурай так упрямо отказывается просыпаться. Он перевоплотился, не умирая, хоть и сам не знал, как ему это удалось, забыл о том, что с ним происходило, и стал, кажется, счастлив. А теперь Шогу пытаются всеми силами вернуть несчастную душу, снова свести с ума… а она, Игураси, этому только потакает.
Ее передернуло, словно от холода, хотя стояло предгрозовое пекло. Как она раньше об
