Тэнгу - Мария Вой
Аяшике собирался было повернуться к Собе и спросить, видит ли монах то же, что и он, но бой продолжился. Самурай с нагинатой сделал выпад, Хицу отпрыгнул, и клинок вонзился прямо в лицо замешкавшемуся Миуре. Затем Хицу ударил нагинатчика ногой в грудь, заставив выпустить оружие, и метнулся к третьему самураю. Его нагината была опущена, и Хицу умудрился пробежать прямо по рукояти и перемахнуть через противника. Тот рухнул с рассеченным горлом и вряд ли успел понять, что произошло.
Первый нагинатчик, лишившись оружия, с которого не смог стряхнуть труп товарища, поднял оброненную катану с земли, успел отразить выпад Хицу, ударил, задел. Но юноша, резко пригнувшись, сначала обрубил ему ноги от колена, а потом, подскочив, снес голову. Та полетела в толпу, и в ушах зазвенело от визгов.
На площади остались лишь Хицу и Мукаи. Катаны в их руках дрожали, но противники не спешили сходиться вновь. Хицу дышал тяжело: кровью была залита не только катана, но весь он. От правого плеча до левого бедра кимоно было рассечено: рана была не пустяковая. Но гневное, демоническое выражение так и не исчезло.
Мукаи опустил меч и выкрикнул:
– Достаточно! Ты показал, что хорош! Я готов принести извинения!..
– В задницу извинения! – прорычал Хицу.
– Хицу, хватит! – закричал Фоэ. – Ты искупил позор!
Но Хицу не ответил, упрямо глядя на Мукаи. Тот вздохнул и пошел в наступление.
Толпа снова возликовала, глядя, как Мукаи теснит противника. Игураси вцепилась в рукав Аяшике и громко кричала. Не сразу Аяшике понял, что это не плач: она орала какую-то из своих храмовых сутр – громко, насколько хватало связок и легких, и люди вокруг затыкали уши. Когда Мукаи, запыхавшись, опустил клинок, Хицу поднял голову и рассмотрел Игураси в толпе – он узнал голос, кричавший сутру. Его лицо снова преобразилось – страшная «маска» сошла, глаза посветлели, исчезла кровожадная ухмылка. Аяшике засомневался было в собственном рассудке, но Соба не сдержал изумленного вскрика: монах вертел головой, глядя то на Игураси, то на Хицу, будто понял что-то, над чем уже долго размышлял…
Собрав последние силы, Хицу отражал удары врага. Когда самурай отскочил, Хицу подбросил сияющую катану и схватился двумя пальцами за навершие рукояти. Теперь длины оружия хватило, чтобы достать противника, а силы пальцев – чтобы нанести резкий и точный удар сверху вниз, вскрывая череп от макушки к подбородку, между глаз, которые все еще смотрели в ужасе…
Аяшике нечасто видел в Оцу славных самураев и мастеров меча, но откуда-то знал точно: так умел драться только один человек на свете. Кадзуро, чувствовавший клинок как продолжение руки. Кадзуро, брезговавший отсечением голов. Как, должно быть, Кадзуро гордился бы этой битвой, если бы ему довелось ее видеть!
Тело Мукаи упало на землю в полной тишине. Зрители не смели издать и вздоха: кто знает, что еще придет в голову этому демону и не решит ли он взрезать черепа всем оскорблявшим его?
– Почтенные сыны Младшей Гирады, – прохрипел Хицу, – сегодня я забрал жизни ваших соратников… Я не хотел, но так велела честь. Если кто-то из вас чувствует себя оскорбленным, я готов сойтись и с вами.
– Замолчи, болван! – крикнул Соба.
Монах и Дзие бросились к главе Шогу, подхватили под руки и оттащили с залитой кровью площади. Слабость Хицу вернула зрителям пыл. Другие самураи выступили на поле битвы, окрасив гэта красным, и Аяшике услышал, как выскальзывают из ножен катаны. Противники – множество их – медленно приближались к Шогу.
Аяшике прижал к себе Игураси, пятясь, Шогу обнажили оружие. Сосчитать врагов не получилось бы. Но чтобы уничтожить Шогу, их было более чем достаточно.
– Вы убили славных воинов, защитников Младшей Гирады! Вы служите Укири! Вы хотите нашей смерти!
– Это был честный поединок, и Хицу выиграл! – рявкнул Танэтомо.
– Он демон, а не человек!
– Это конец, – прошептал Фоэ, отступая.
Дзие, взваливший на плечи Хицу, вдруг потерял равновесие: Хицу слез с его спины, выступил обратно к толпе и замахнулся сияющей сквозь кровь катаной.
– Я убью любого, кто сделает еще шаг! – Аяшике не видел его лица, не знал, снова ли Хицу обратился демоном, но на сей раз никто не осмелился оспорить его победу. – Убью! Убью! Убью! – срывая голос, орал Хицу, подкрепляя слова взмахами клинка.
Они собрали пожитки и оставили «Пляшущий журавль». Старуха-смерть решила, что подношения, сделанного Хицу, ей достаточно.
Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:
«Иредзуми – это искусство нанесения изображений на кожу. Мастера иредзуми вбивают краску ударами стянутых в пучок игл. Примерно так у нас клеймят преступников, в Гираде считают так же, но в Укири иредзуми считается высокой честью, и далеко не всем разрешается их носить. Иредзуми обычно огромные – некоторые самураи покрывают ими все тело, кроме лица, шеи и кистей рук, работа может занимать годы.
Какие еще нужны доказательства, что эти люди безумны, раз делают такое со своими телами, дарованными богом?..»
Глава 13. Ёкаи и их еда
Небо окрасилось нежным, как молодая сакура, розовым, когда Соба настоял на том, чтобы устроить привал у заброшенной дороги, поросшей кустарником. Но не из жалости к уставшим товарищам он решил остановиться: наскоро перевязанная рана Хицу требовала лечения.
– Куда ведет эта дорога? – тревожно спросил Аяшике: меньше всего хотелось оказаться рядом с поселением и снова вляпаться в неприятности.
– В Изнанку. Это ее граница. Никто туда не сунется, – ответил Дзие.
Даже в тусклом утреннем свете было видно, как побледнел Аяшике. В горле Игураси набух очередной ком ужаса. Пока Изнанка была далеко, Игураси жаждала увидеть ее. Отправиться в неизведанный край ёкаев – что может быть лучше такого приключения? В храме Хоэмару послушникам обещали, что они должны будут ступить на эти земли, чтобы получить от богов силу. Вернувшиеся оттуда – их не будет много – станут служить Ревуну. Годы спустя Игураси потеряла надежду когда-нибудь оказаться там, где правят божества, а не людишки. А теперь больше всего хотела очутиться где угодно, но подальше отсюда.
Но и не в «Пляшущем журавле». И не в Оцу. Осталось ли на свете место, где ее и Аяшике встретили бы радушно?
Дзие принялся за рану Хицу. Те Шогу, кто не
