Возьму злодейку в добрые руки - Светлана Бернадская
О боги. Да, он, пожалуй, вел себя, как распоследний дурак.
Чего стоят обеты, если он огорчает ими любимую женщину?
Он, пожалуй, сейчас снова выставит себя дураком. Неловким, неопытным, неумелым.
Но пусть лучше так, чем бежать от самого себя и продолжать совершать ошибки.
Брант развернулся и последовал за ней. Распахнул дверь спальни, даже не постучав. Лавандея успела скинуть домашний халат и стояла в одной рубашке перед масляной лампой, прикручивая фитиль. Заслышав его, удивленно вскинула голову.
— Что-то забыл?
Брант, исполненный решимости, шагал к ней, словно готовясь принять последний бой.
— Эй! — она отступила. — Что с тобой? Не пугай меня.
Брант подошел очень близко — так, что мог снова тонуть в ее широко распахнутых, чуть тревожных глазах.
— Госпожа моя. Я подумал… подумал и понял, что вчера ответил тебе неправильно.
— Ты о чем?
— Нет во мне ничего такого, что не принадлежало бы тебе. Мои мысли, мое сердце, моя душа, мое имя — и тело тоже. Я знаю, что пока не имею права просить твоей руки, но верю, что однажды стану тебя достоин. Но даже если к тому времени ты соединишь свою жизнь с другим мужчиной, я все равно буду твоим без остатка. Все, что я когда-либо буду иметь — будет принадлежать лишь тебе. Я клянусь любить тебя, оберегать тебя и заботиться о тебе так, как это положено мужу. И верю, что нет между нами греха, ведь в моей жизни никогда не будет и не может быть другой женщины. Только ты, отныне и до последнего удара моего сердца.
— Брант…
— Но если боги сочтут иначе — что ж, я принимаю все грехи на себя.
— Брант…
Но он не дал ей ответить — сгреб в объятия и поцеловал. Жадно, порывисто — как в тот первый раз.
Она вырвалась — не без труда, уперлась ладонями в его грудь. Озабоченно сдвинула брови.
— И что вдруг в тебе изменилось?
— Ничего, — хрипло выдохнул он и вновь привлек ее к себе, запустив пятерню под гриву волос у нее на затылке. Приблизил к себе ее лицо. — Я все тот же. Разве что понял, каким дураком был вчера.
И снова впился поцелуем в ее губы.
Лавандея застонала. Несколько мгновений ее губы податливо льнули навстречу его губам, но затем она вновь отстранилась, тяжело дыша ему в лицо.
— Да, ты дурак, Брант Лакнир. Вечно находишь себе отговорки! Еще и мужчин каких-то приплел. Кто же так признается в любви, а? Знаешь что, сходи-ка подумай еще.
Брант, не выпуская ее из объятий, упрямо замотал головой. Потянулся к сердито сомкнутому рту, но она отвернулась, и губы скользнули по нежному подбородку. Спустились на шею.
Боги, как сладка и нежна ее кожа.
Он выпустил из хватки ее затылок — но лишь затем, чтобы нагло потянуть рубашку с ее плеча.
В паху пульсировало и пылало. Так далеко он еще никогда не заходил. Вид обнаженной женской ключицы вскипятил ему мозг, и он набросился на нее с поцелуями.
— Немедленно… уйди… я приказываю!
Она тяжело дышала ему в ухо, и это заводило его еще больше. Рубашка сползла еще ниже, открывая округлую — изумительно красивую — грудь.
— Слышишь? — зашипела она, больно укусив его за мочку. — Пошел прочь… иначе я… тебя…
Держаться дальше не было никаких сил. Он подхватил Лавандею под бедра и сомкнул губы вокруг призывно затвердевшего соска.
— М-м-м-гм.
Она застонала, запустив пальцы ему в волосы.
Он грубовато опрокинул ее на кровать. Сам навалился сверху, на ходу сдирая с себя тунику.
Нет, он уже не думал. Думать было просто нечем. Ладони запутались в подоле, резко рванули рубашку наверх, бедра судорожно дернулись, погружая пылающую плоть в горячее, влажное.
Лавандея вцепилась ногтями в его плечи, изогнулась дугой и тихо всхлипнула.
— Госпожа моя, — тяжело дышал он, отдавая тело во власть животным инстинктам. — Я люблю тебя. Люблю.
Даже под страхом смерти он не мог бы вспомнить, сколько прошло времени, прежде чем напряжение схлынуло, сменившись небывалым блаженством, и в мозгах самую малость прояснилось. Он моргнул и тряхнул головой. С удивлением понял, что ладонь продолжает обхватывать женскую грудь. Но убирать руку решительно не хотелось. И Брант, пожирая взглядом лицо Лавандеи, провел ладонью по ее разгоряченной коже, даря нежную, чуть стыдливую ласку.
— Ты хоть понял, что натворил, Брант Лакнир?
Наверное, ее голос должен был звучать сердито, но ему мешали хрипловатые, по-кошачьи мягкие нотки.
Щеки Бранта запылали жаром от стыда.
— Прости, госпожа.
У нее не получилось удержать суровое выражение лица — глаза закатились, а губы на короткий миг расплылись в улыбке.
Правда, потом сжались в строгую линию.
— Я велела тебе убираться. А что вместо этого сделал ты? Ты вообще осознаёшь, что врываться в спальню к беззащитной женщине и брать ее силой — это тяжкое злодеяние? Головы лишиться хочешь?
Брант виновато вздохнул. Его тело все еще находилось в сладком томлении от пережитого удовольствия. Хотелось надеяться, что ей было хоть вполовину так же хорошо, как и ему, но…
Она пребольно ткнула его кулаком в чувствительную мышцу под плечом.
— Соберись, Брант Лакнир. Сотри с лица эту самодовольную мину и отвечай на вопрос.
Самодовольную? Да где уж там.
Он перенес вес тела на локоть и осторожно потер саднящее место у подмышки.
— И кто же здесь беззащитная женщина, позволь узнать, госпожа?
— Да ты что же, насмехаться вздумал? А я, по-твоему, кто?
— Женщина, способная взмахом руки остановить армию.
— С помощью дождя. Ты видишь здесь тучи?
— В купальне полная ванна воды, — не сдавался он. — А еще ты могла проклясть меня, как Амиса Налля.
Она посмотрела на него с негодованием, нащупала край одеяла и целомудренно натянула его повыше.
— Могла, да не успела. Какой бес в тебя вселился сегодня, Брант Лакнир? Я разве крепость, чтоб с разбегу долбить меня тараном?
Брант виновато понурил голову. Уж лучше было продолжать хранить целомудрие, чем в первый же раз опозориться перед женщиной, от которой напрочь сносило голову.
Мучительно краснея — благо, в полумраке она не могла этого видеть — он самую чуточку приспустил одеяло и ткнулся лбом в приоткрывшееся плечо.
Кожа Лавандеи была еще влажная от испарины и источала сладкий, пьянящий запах греха.
— Это было… плохо?
Она молчала, едва касаясь
