Возьму злодейку в добрые руки - Светлана Бернадская
Лавандея молчала, и Брант вскинулся, тревожно ловя ее взгляд.
— Нет, — вздохнула она, сжалившись наконец. — Это было неплохо. Но тебе нужно больше практики, Брант Лакнир. И постарайся запомнить: спальня женщины — это не поле битвы. Попробуй быть чуточку нежнее.
Брант, пламенея щеками, сунул руку под одеяло и с величайшей осторожностью приласкал обнаженную кожу вдоль хрупких ребер.
— Так?
— Так — щекотно, — хихикнула она, как девчонка. И переместила его руку повыше. — Вот так попробуй.
Жар отхлынул от щек и горячими каплями собрался в паху. Так-то учиться он мог хоть целую вечность. Продолжая ласкать ее грудь, он склонился к ее лицу — так низко, что его волосы соединились с ее волосами.
Светлое на темном.
— И целоваться научишь?
Ее распахнутые глаза подернулись влажной поволокой. Он вздрогнул, ощутив дразнящее прикосновение ноготков к своей пояснице.
— В этой науке тебе нет равных, Брант Лакнир.
Ее голос звучал с такой соблазнительной хрипотцой, что в голове поплыло. Довольный, он потянулся к припухшим губам, что призывно приоткрылись ему навстречу.
ГЛАВА 12. Озарение
Что-то настойчиво старалось выдернуть Лавандею из глубокого сна, а она отчаянно сопротивлялась. Там, во сне, было так хорошо и уютно, так беззаботно и лениво, что терять это ощущение ни за что не хотелось. Она даже захныкала, как в детстве, когда ее по утрам будила мама, чтобы передать на попечение нянькам.
Но сладкий сон развеялся, как заблудившееся облачко посреди ясного неба. Лавандея глубоко, с сожалением вздохнула, и… ощутила запах. Теплый, волнующий, чуть терпкий запах молодого, здорового мужчины, еще не пробудившегося после бурной ночи.
Лавандея открыла глаза.
Брант Лакнир. Она спала на его груди вместо подушки. И, боги свидетели, она бы избавилась от всех подушек на свете, если бы вот так можно было просыпаться каждое утро до конца жизни.
Его рука расслабленно покоилась поверх ее спины, обнимая. Такая неожиданно тяжелая. А ведь он гораздо стройнее Холдора. Лавандея попыталась вспомнить, обнимал ли ее Ингит в ту единственную ночь, которую они провели вместе, и не смогла. Помнила лишь собственное разочарование от того, как отстраненно и резко он двигался, и то, как она старалась отвернуться, чтобы не чувствовать его дыхания, когда он пытался донимать ее поцелуями.
Амис… нет, те воспоминания уже слишком далеки и туманны. Лихорадочный блеск в его глазах, нетерпеливые руки, срывающие с нее платье, и стоны страсти, которые она слушала, как прекрасную музыку… гордилась ими. И если даже помнилось собственное удовольствие, то скорее от того, что эти чувства взаимны, что она, лесная дикарка, сумела вызвать восхищение в глазах молодого и красивого графского сына.
Но вот чтобы так — абсолютная близость, душевная и плотская, и желание открыться, довериться, разделить любовь и ласки, стремление раствориться друг в друге, и присвоить друг друга себе… чтобы мужчина вот так обнимал ее, не желая отпускать даже во сне — такого она не припоминала.
Перед глазами все неожиданно расплылось, а в горле запершило.
И с чего это вдруг она считала себя умудренной опытом женщиной, искушенной в вопросах любви? Только лишь потому, что мужчин в ее жизни до сих пор было целых два, и обоих она выбирала сама?
Иллюзии — вот что это было. Самообман, который рассеялся после минувшей ночи.
Амис воспользовался ею, чтобы утолить зов плоти и утвердить над понравившейся девушкой право завоевателя. Но он хотя бы любил ее… уж как умел. А Ингит… Ингит просто воспользовался. Пожалуй, для него в ту ночь не имело значения, что за женщина лежит в его постели. Лишь бы не мешала насытить его похоть.
Но Брант, при всей его неопытности и горячности, открыл ей истинный облик любви. Он не брал — он дарил. Он не помнил себя, но старался чутко улавливать ее желания. Поначалу она и сама не знала, как далеко эти желания могут зайти. За прошедшую ночь они нарушили столько запретов, нашли в себе столько смелости и обрели столько постыдных тайн, что Ваал, пожиратель душ, отвел бы им отдельный покой в своей молотильне для грешников.
Лавандея сморгнула слезинку с ресниц, и ясность зрения восстановилась. Она приподняла голову, нежно прикоснулась губами к холмику мерно вздымающейся грудной мышцы и уткнулась носом в ложбинку меж ребер Бранта.
Боги… ей прямо сейчас хотелось все повторить.
И испробовать то, что пока не осмелилась. Любопытно, как он отреагирует, если…
Она замерла, уловив звук снаружи. Стук. Определенно, отдаленный стук в дверь из внешнего коридора. Именно он разбудил ее, и теперь кто-то стучал настойчивей: громче, быстрее.
Лавандея какое-то время лежала, напряженно прислушиваясь к тишине из приемного покоя. Должно быть, это служанка, принесла им еду с кухни. Но как же не хочется выходить… Может, нянька Агата подойдет к двери и откроет?
Но Агата что-то не торопилась. Стук зазвучал снова, уже откровенно нетерпеливый. Лавандея беззвучно вздохнула и осторожно, чтобы не разбудить спящего Бранта, выскользнула из постели. Ей понадобилось время, чтобы сообразить, куда запропастилась ночная рубашка. И еще какое-то время, чтобы накинуть поверх нее домашний халат.
Тихо закрыв за собой дверь спальни, она босиком прошлась по мягкому ковру и отодвинула засов на внешней двери.
Да уж. Не лучшее начало дня.
— Ифи? — Лавандея разочарованно протерла глаза. — Что тебе здесь нужно?
Девчонка с вызовом вскинула подбородок.
— Как это — что? У нас с Миртой назначены занятия.
— Какие занятия?
— Ну… по манерам!
Ах да. Что-то такое Лавандея припоминала.
— Боюсь, сегодня тебе придется заниматься одной. Леди Мирте нездоровится.
Ифи прищурилась.
— И почему это ей нездоровится в чужих покоях?
— А ты что же, шпионишь? Признавайся, тебя папенька подослал?
— А ты что же, и впрямь ее прячешь?
Лавандея фыркнула, покачав головой от такой наглости.
— А ты не переходишь ли границы, милая? Будь любезна, усвой первый урок по манерам: низкорожденные обращаются к благородной особе на «вы».
— Я не низкорожденная! Я — дочь графа.
— Внебрачная дочь.
— Как и
