Теория волшебных грёз - Ава Райд
– Хорошо, что его поймали. Надеюсь, им с деканом обоим стыдно.
– Присяга – это примитивная тирания, – сказал Престон. – Мы студенты университета, а не политические агитаторы и не солдаты. Будьте верны лишь знаниям, да? – Он с отвращением покачал головой. – А Финистерре ловчее, чем я думал. Интересно, как он разнюхал.
Эффи так и не смогла заставить себя солгать ему вот так прямо и намеренно. Так что с тяжестью на сердце она призналась во всём. Престон взирал на неё с нарастающим ужасом.
– Эффи, зачем? – ошарашенно спросил он, когда она умолкла. – Нельзя связываться с журналистами типа Финистерре. Ему нельзя доверять.
– Думаешь, я не понимаю? Какой у меня выбор?
С огромной неохотой она наконец упомянула листовки. К этому моменту Престон уже побелел.
– Надо было сказать мне, – тихо произнёс он. – Я бы помог. Сделал бы что-нибудь…
– Нет, – мягко ответила она. – Нельзя. Это лежит за пределами полномочий легата.
Престон поник, и Эффи тут же пожалела о своих словах. Она не собиралась одёргивать его и хотела исправиться, но тут…
– Ладно, – сказал Престон. Он сжал и разжал кулаки. – Не скрывай от меня такое, хорошо?
– Хорошо, – согласилась Эффи. – Но неплохо же вышло, правда? Финистерре унялся, а декан Фогг не сможет ввести присягу, не опозорившись. Конец. Убила двух зайцев одним выстрелом.
– Надеюсь, что так оно и есть, – ответил Престон. Вздохнул, бросил взгляд через озеро. Туда, где сквозь туман над водой едва виднелись чёрные пики аргантийских гор, расплывчатые, словно копоть на оконном стекле. Престон излучал тоску. Горе. Эффи взяла его за чуть подрагивающую руку.
– Всё будет хорошо, – сказала она с уверенностью, которой не ощущала. У неё застучали зубы.
– Может быть.
Выражение лица Престона не изменилось, даже когда подул стылый ветер, взметнув полы его расстёгнутого пальто. Волосы его, и в лучшие времена растрёпанные, достигали теперь новых высот буйности, и стоило признать, это было весьма привлекательно.
Теперь нахмурилась уже она:
– Не мёрзнешь?
– Нет, – ответил он, поворачиваясь к ней. – В Арганте в это время года всё покрыто льдом. На севере, где живут мои бабушка с дедушкой, солнце светит всего несколько часов. Робкая такая жёлтая полоска над горами. – У него сел голос. – Мы с братом катались на санках с холма около дома, а мама на кухне готовила choсolat chaud – горячий шоколад. Мы заходили, вылезали из комбинезонов и грелись, а потом снова шли кататься, дотемна, пока не падали без сил. А папа…
Он оборвал себя, снова отвернулся. Эффи держала его за руку и ждала.
– Папа решал кроссворды. Мог за считаные минуты заполнить весь. А потом, после ужина, он пытался уговорить кого-нибудь на шахматы. Дедушка всегда отвечал: «Риван, хватит выискивать жертв», потому что отца никто не мог победить. Но я каждый раз пытался. Однажды я поставил ему пат и гордился этим.
– Ты же был ребёнком, – сказала Эффи. – Как-то нечестно.
Престон покачал головой.
– В восемнадцать было то же самое. Дальше этого я так и не продвинулся. Он, по крайней мере, не важничал и не задавался. Всегда говорил мне, что я отлично сыграл, даже если ставил мне шах и мат за три хода.
У Эффи в горле встал ком.
– Жаль, что мы с ним не встретились.
– Да. – Престон наконец оторвал взгляд от озера и далёких туманных гор и посмотрел в глаза Эффи. – Ты ему понравилась… то есть понравилась бы.
У Эффи ёкнуло сердце от этой оговорки.
– Я стала бы лёгкой жертвой, это точно. – Она попыталась выдавить улыбку. – Я ужасно играю в шахматы.
Престон тихонько усмехнулся.
– Да ладно. Я не прикасался к доске с тех пор, как он умер. Я теперь тоже тот ещё игрок.
– Это вряд ли.
Лёд на озере начал трескаться с громким стоном, показались прожилки иссиня-чёрной воды. Престон встряхнулся, будто прогоняя мысли из головы, и спросил:
– Тебе не пора к Тинмью?
Он бросил взгляд над головой Эффи, всматриваясь в часы над банком Сегрейв-Сэйр вместо того, чтобы посмотреть на свои наручные. Эффи обратила внимание, что он перестал их носить.
– Да, – уныло сказала она. – Мне пора.
С огромной неохотой Эффи поднялась по ступеням литературного колледжа, прошла, не поднимая глаз, под именами Спящих. «Аньюрин Сказитель. Персиваль аб-Оуэйн. Тристрам Марле. Гелерт Бедвин-Лоус. Робин Кродер. Лоренс Ардор, лорд Лэндевальский. Эмрис Мирддин». В начальной школе их научили мнемонической песенке, и даже теперь в голове звучал её напев. Новообретённое знание о стихотворных размерах начало накладываться на него, над каждым ударным слогом сами собой появлялись числа.
«Что за чушь собачья», – с горечью подумала она. Этот размер. Эти Спящие. Всё это. Она так отчаянно старалась перевестись в литературный колледж и думала, что это утолит глубокую боль в душе. Теперь же она чувствовала лишь обжигающую пустоту.
Она пробралась через переполненный, пропахший табаком вестибюль, огибая студентов в шерстяных пальто и пригибаясь от их локтей, и вошла в аудиторию. Прошла на своё обычное место и села. В голове крутилась одна лишь песенка. Эффи достала тетрадь и экземпляр «Каменного Сада», открыла на помеченной странице.
И лишь тогда она заметила нарастающую вокруг бурлящую тишину.
Чувствуя, как мурашки бегут по коже, Эффи подняла глаза. Студенты сидели на своих местах или входили в дверь, но никто не разговаривал. Никто даже не снимал пальто, не разматывал шарфы и не шелестел бумагами. Все студенты до единого не шелохнувшись смотрели на неё.
Пока Эффи оглядывала аудиторию, пустота внутри неё стала заполняться, словно вода, затопляющая привычные русла. Она заполнилась ужасом, заполнилась болью, заполнилась скорбью. Такой сильной, что ощущение стало почти физическим: к горлу подкатил ком, на глаза набежали слёзы.
Они видели листовки? Или с тех пор прошёл какой-то другой гадкий слух? Может, Финистерре нарушил обещание и натворил что-нибудь похуже листовок? Эффи не знала. Но, поняла она с тошнотворным ужасом, до конца ещё далеко. Глупо было думать, что всё закончится так легко. Горло сжалось так, что она едва могла дышать.
Два места рядом с ней, обычно занятые, пустовали. Остальные студенты держались от неё на почтительном расстоянии, словно Эффи была заразна. Их взгляды были разными – подозрительные, изучающие, откровенно брезгливые – но каждый входил под кожу, словно заноза. «Только не снова», – подумала она, вспомнив своё имя в списке архитектурного колледжа, где Сэйр было зачёркнуто и заменено на гадкое ругательство…
Хотелось вскочить и убежать, но она не могла. Уйти было бы ещё хуже. Выглядело бы так, словно она неуравновешенная, ненормальная, виноватая. Напуганная.
