Трусы на люстре, или И смех, и грех - Елена Амеличева

Извлек белоснежный носовой платок. С вензелями. С монограммой. Мой взгляд жадно вцепился в эту ткань - вот оно, внимание, забота, сейчас он вытрет мои слезы, обнимет, скажет, что всё будет хорошо, и…

Я протянула руку.

Родерик, не глядя на меня, начал вытирать свой камзол. Там, где я к нему прижималась, остались мокрые разводы от моих соплей и слез. Он тер тщательно, методично, брезгливо морщась, будто на камзол попала кислота.

Я замерла с протянутой рукой, чувствуя, как внутри что-то обрывается.

Он закончил, окинул камзол критическим взглядом, потом перевел взгляд на платок, испачканный моим горем, и… выкинул его в мусорную корзину, стоящую у двери. Небрежно, даже не глядя, попал или нет.

- А теперь, - сказал, складывая руки на груди и глядя на меня с той же ленивой усмешкой, - послушай меня, дорогуша.

Глава 26. Кривая дорожка

Глава 26. Кривая дорожка

Я сглотнула. Голос его был мягким, даже ласковым, но от этой ласковости у меня по спине побежали мурашки, а волосы на затылке зашевелились.

- Ты облажалась, - продолжил Родерик, подходя ближе. Я попятилась, уперлась спиной в стену. - Ты должна была его охмурить, заставить увезти тебя в столицу, открыть счет в банке, в конце концов. А вместо этого ты пришла ко мне… с чем? С истерикой? С соплями?

- Я… пыталась, - прошептала я. - Но его жена…

- Его жена, - перебил он, и в его глазах мелькнуло что-то опасное, - единственная, кто в этой семье соображает. Она вас всех раскусила бы, даже если бы ты трахалась с драконом в шкафу, а не в кровати. Ты идиотка, дорогуша. Красивая, но тупая.

Демон протянул руку и взял меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Пальцы у него были холодные, как у мертвеца.

- Я вложил в тебя деньги. Время. Ресурсы. Я тебя всему научил: как наряжаться, что говорить, как вести себя в постели. А ты… ты даже убедить его в том, что беременна от него, не смогла. А ведь это твоя главная задача была! А ты…

- Но ведь это твой ребенок! - я всхлипнула. – Неужели тебе меня не жаль?

Родерик засмеялся. Тихо, противно.

- Ты всерьез полагала, что мне нужно дитя от такой, как ты? – закатил глаза, усмехаясь. – Женское тщеславие не знает границ. Ты и твой бастрад мне нужны, как прошлогодняя селедка.

Я замерла. Слова вонзились в грудь, как нож.

- Что? - выдохнула.

- То, - демон отпустил мой подбородок и брезгливо вытер пальцы о стену. — Ты меня не интересуешь больше. Ты мне должна. Я считал, что ты станешь моим троянским конем в доме де Кавендишей. А ты оказалась бесполезна даже в таком простом деле.

- Но как же наш ребенок? – пролепетала я.

- Мне плевать на него, — отрезал Родерик. - Ты для меня теперь - пустое место. Ты должна мне три тысячи золотом. Или отрабатываешь. У меня как раз есть одно место в портовом борделе для особых клиентов. Платят хорошо, но клиенты… своеобразные. Некоторые любят кусаться.

Он усмехнулся, видя, как расширились мои глаза.

- Нет, - выдохнула я. - Милый, пожалуйста, я найду деньги, я…

- Ты ничего не найдешь, - он развернулся и направился обратно в комнату. - У тебя нет ни мозгов, ни связей, ни талантов, кроме одного. А этот талант я намерен монетизировать. Придешь завтра в восемь вечера к «Розовому фламинго». Скажешь, что от меня. Тебя оформят.

- Не пойду! – крикнула ему в спину. - Лучше сдохну!

- Твое право, - бросил демон, не оборачиваясь. - Но если сдохнешь, долг перейдет к твоей мамаше. А у нее, я слышал, сердечко слабое. Не переживет такого сюрприза.

Дверь перед моим носом захлопнулась. Грохнул засов, щелкнул замок.

Я стояла в темном коридоре, прислонившись к стене, и смотрела на грязный пол. Где-то внизу, в конторе, застучали счеты, заговорили о цене на треску.

Я подняла глаза к потолку, с которого свисала одинокая лампочка без абажура.

- Что же я наделала, - прошептала в пустоту, чувствуя, как дрожат ноги.

Ответом был только скрип лестницы - старой, недовольной, скрипучей, которая, казалось, говорила: «Ничего, милая, ничего. Ты сама выбрала эту дорожку. Вот и иди по ней до конца».

Я вытерла лицо подолом юбки, расправила плечи и пошла вниз. Ноги не слушались, подгибались на каждой ступеньке, но я держалась. Мне нужно было уйти отсюда. Уйти, чтобы подумать. Чтобы решить, что делать дальше.

Идти в «Розовый фламинго»? Сдохнуть? Или придумать что-то третье?

В голове была пустота.

Только злость - на Атамира, на его мать, на эту Зою, на Родерика - медленно сворачивалась внутри в тугой, холодный ком.

Я еще вернусь, Атамир де Кавендиш. Я еще вернусь. И ты пожалеешь, что вышвырнул меня, как надоевшую игрушку.

Все вы пожалеете.

Я вышла на улицу, и меня тут же окатило портовой вонью - тухлой рыбой, дешевым ромом и мокрыми досками, которые гнили прямо на глазах. Дверь за моей спиной захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Родерик не выглянул, не окликнул, не бросил вдогонку даже плевка. Для него меня больше не существовало. Только долг. Три тысячи. Цена моей свободы. Или моего тела.

Я брела по склизкой мостовой, не разбирая дороги. Каблуки проваливались в щели между досками, грязь чавкала под ногами, забрызгивая подол платья. Хорошего платья. Шелкового. Того, которое я купила на деньги демона, чтобы понравиться Атамиру. Теперь оно было мятым, испачканным,похожим на половую тряпку, что видала разное.

Слезы текли по щекам, смывая остатки косметики. Я размазывала их тыльной стороной ладони, но они все лились по шекам - горькие, соленые, бесполезные. Я выла почти в голос, не стесняясь редких прохожих, которые шарахались от меня в стороны, как от прокаженной. Им было плевать. Тут всегда кто-то плакал. Или умирал. Или и то, и другое одновременно.

- Нехорошо, - раздался вдруг голос сбоку. Мелодичный, бархатистый, как кошачье мурлыканье, - портить такую красоту слезами. Право слово, нехорошо.

Я замерла и подняла голову.

В двух шагах от меня стояла женщина. Такая нелепая здесь, среди унылых серых складов, грязи и