Трусы на люстре, или И смех, и грех - Елена Амеличева

Высокая, стройная, с идеальной осанкой, которая бывает только у тех, кто с детства привык, чтобы перед ними расступались. Волосы темно-каштановые, с рыжим отливом, были уложены в замысловатую прическу, из которой выбивался лишь один локон, завивающийся у виска. Платье на ней было изумрудное, шелковое, с кружевным воротником, расшитым мелкими жемчужинами. Пальцы унизаны кольцами - золото, рубины, что-то темное, похожее на вулканическое стекло. На шее - кулон в виде змеи, кусающей свой хвост. Глаза - зеленые, как море перед бурей, с вертикальными зрачками.

Я моргнула. Зрачки остались вертикальными.

Глава 27. Все желания

Глава 27. Все желания

- Ну вот, уже глазки опухли, - пожурила она, подходя ближе. От нее пахло гарденией и еще чем-то пряным, дразнящим, отчего в голове слегка зашумело. - Так дело не пойдет. Мужчины не стоят наших слез, милочка. Ни один. Даже самый красивый. Даже самый богатый. Даже тот, кто клянется в вечной любви, а сам уже через час расстегивает ширинку перед другой.

Она протянула мне платок. Белоснежный, с вышитой монограммой - буквой «В» в обрамлении лилий. Я взяла его дрожащими пальцами, но вытирать слезы не стала. Смотрела на незнакомку, пытаясь понять, кто она, откуда здесь, чего хочет.

- Мужчины, - продолжала она, покачивая головой с такой грацией, будто позировала для парадного портрета, - это средство. Не более. Инструмент. Как молоток или пила. Ими можно забить гвоздь, а можно разбить себе голову. Все зависит от того, кто держит инструмент в руках.

- Вы… вы кто? - выдохнула я, сжимая платок в кулаке. Ткань была прохладной, гладкой, пахла гарденией - так же, как и сама женщина.

- Не важно, - она наморщила носик - идеальный, точеный носик, над которым, наверное, трудились несколько поколений аристократов, и улыбнулась. Улыбка у нее была странная: слишком широкая, слишком белая, слишком… хищная. - Главное, милочка, что я могу вам предложить.

- И что же? - спросила я, чувствуя, как внутри что-то замирает в ожидании. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, в голове шумело. Гардения, пряности, вертикальные зрачки - от всего этого кружилась голова.

- Исполнение всех ваших желаний, - ответила она просто. Так, будто речь шла о чашке чая или новом платье.

Я поперхнулась воздухом.

- Всех?

- Абсолютно. - Незнакомка кивнула, и локон у виска качнулся, словно живой. - Хотите - Атамир де Кавендиш будет ползать у ваших ног и умолять о прощении? Будет. Хотите - его жена исчезнет, растворится в воздухе, и вы займете ее место? Пожалуйста. Хотите - станете богатой, знатной, уважаемой? Сделаем. Хотите - сам император будет приглашать вас на балы и танцевать только с вами? Как скажете.

Она говорила, и каждое ее слово звучало как музыка. Сладкая, тягучая, дурманящая. Я чувствовала, как в голове тают остатки разума, как злость и обида уступают место чему-то новому - липкому, теплому, обещающему.

- Все, что хочешь, - повторила я, пробуя эти слова на вкус. Они были сладкими. Как конфета, которой в детстве соблазняют чужих детей, чтобы увести их в лес. Как мед, в который добавлено снотворное. Как яд, приправленный сахаром. Как искушение, которому невозможно противостоять.

- Именно, - женщина кивнула, и в ее глазах мелькнуло одобрение. - Все, что хочешь. А теперь, дорогая, вы должны спросить меня кое о чем.

Я послушно кивнула. Голова была ватной, мысли путались, но одно я поняла четко: эта женщина - мой шанс. Мой единственный шанс. Если сейчас упущу его, завтра в восемь вечера меня будут ждать в «Розовом фламинго» клиенты, которые любят кусаться.

- И что взамен? - спросила я, с трудом ворочая языком.

Улыбка женщины стала шире. В ней появилось что-то голодное.

- Небольшая работа, - сказала она, понизив голос до доверительного шепота. - Совсем небольшая. Легкая, я бы даже сказала, приятная. Нужно будет сделать кое-что для меня. Совсем чуть-чуть. А потом - вы свободны. Богаты, счастливы и свободны. И никто, слышите, никто не посмеет тронуть вас пальцем.

- Что… что нужно сделать? - спросила я, понимая, что сейчас переступаю какую-то черту. Но черта эта была такой зыбкой, такой размытой - там, за ней, было море огней, бриллиантов и шелка. А здесь - грязь, сопли и долг в три тысячи золотых.

- Обсудим это в более подходящей обстановке, - женщина махнула рукой, и…

Я не поняла, откуда он взялся. Секунду назад передо мной были только грязные склады, ржавые краны и чахлые деревца, которые пытались выжить в этой портовой помойке. А в следующее мгновение у тротуара уже стоял экипаж.

Белоснежный, словно первый невинный снег. Сияющий, как солнце. С позолоченными колесами и окнами из хрусталя.

Он казался нереальным в этом царстве грязи и уныния - слишком чистый, слишком роскошный, слишком… неправильный. Но грязь к нему словно не приставала. Колеса утопали в лужах, но с них тут же скатывались капли, не оставляя следов. Лошади - три белых красавца в серебряной упряжи - перебирали ногами, но не ржали, не фыркали, даже не вздрагивали. Они стояли как статуи, и только их глаза - красные, как раскаленные угольки - выдавали, что это не обычные животные.

С задника экипажа спрыгнул лакей. Высокий, тощий, в черной ливрее с серебряным галуном. Лицо у него было бледное, скулы острые, губы - тонкая ниточка. Он распахнул дверцу и склонился в низком поклоне, не глядя на меня. Только на свою госпожу.

- Садитесь, Надин, - сказала женщина, и в ее голосе зазвучал металл. - Мы едем в вашу новую жизнь.

Я сглотнула. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, в ушах шумело. Я знала, что сейчас совершаю ошибку. Знала, что эта женщина - не та, за кого себя выдает. Знала, что ее обещания - ложь, приправленная сладкой патокой.

Но я посмотрела на свои руки - грязные, дрожащие, с обломанными ногтями. Потом на платье - мятое, в пятнах, с оторванной пуговицей. Вспомнила Родерика, его холодные пальцы и билет в «Розовый фламинго». Вспомнила Атамира, который скинул меня с кровати, как нашкодившего котенка. Вспомнила его мать - ледяную стерву в жемчугах.

И шагнула внутрь.

Салон экипажа был отделан белым шелком, усыпан золотом и устлан такими мягкими подушками, что я провалилась в них, как в облако. Женщина устроилась напротив, сцепив