Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль
Якко сел на диване и потянулся. Усталые мышцы отозвались тягучей болью: от плеч до самых неупоминаемых в приличном обществе мест, и ниже, до кончиков пальцев. Лицо пульсировало. Ну, по крайней мере, мозг не болит, верно? Мозг ведь в человеке главное.
Напряжение в воздухе, к которому Якко успел привыкнуть в своей новой, «второй» жизни, развеялось. Трудно давалось ощущение, будто нет больше никакой опасности, будто нет необходимости прятаться и оборачиваться и никто не поджидает тебя с пистолетом, кнутом или злым словом за каждым углом. Как ныло от напряжения сердце, он ощутил только сейчас – когда оно наконец замедлилось и отстукивало свой маленький, глупый, спокойный ритм.
Он поднялся на ноги: они еще немного дрожали, но теперь им было легче. Само тело будто стало таким воздушным. Неужели тревога весила так много? Человеческим врачам следовало бы изучить этот феномен.
– Не спится?
Услышав голос, Якко подпрыгнул на месте и едва не сбил придиванный столик, на котором покоились все его скромные пожитки: частички металла, две пластинки и пяток грязных кружек с чайными пакетиками внутри.
Джа спустился в зал, миновав пару ступенек, ведущих в коридор. Якко открыл рот и закрыл его. Осмотрелся, будто впервые видел и потертые ретро-кресла, и кафельную плитку, и приклеенные к стене рекламные подстаканники. Джа остановился и взглянул на Якко прямо, чуть нахмурившись, будто не понимая, что он тут забыл. Якко затараторил:
– Я? Ну, я хотел, но сон, похоже, не хотел меня, ха-ха. Ну, это шутка такая.
– Если ты собираешься и дальше вести себя как клоун, то лучше пожонглируй. Кру́жками. В рукомойнике.
Якко насупился. Ну вот надо же этому умнику портить воздух по любому поводу!
Джа прошел за барную стойку: вскоре послышался гул пламени под конфорками, и зал заполнил аромат кофе. Якко плюхнулся назад на диван и подвинул к себе столик, прячась в его тени от мигающих разными цветами ламп под стойкой.
Тихое шипение жидкости в латунной турке, легкий звон посуды, шорох ножа по разделочной доске – все, что делал Джа, звучало единой мелодией, и вторили ей шелест подошв, пение чашек и гул крошечного вентилятора в углу. Все это утяжелило веки Якко.
Он посопротивлялся немного. Для проформы. Так ведь всегда и бывает – сначала не можешь уснуть, потом противишься накатившей сонливости. В мыслях об этом Якко наконец-то уснул без надоедливых муравьев.
Он очнулся, когда некто крайне наглый потряс его за плечо. Ну что это такое! Он ведь только-только уснул! Якко с трудом разлепил веки. Мутная картинка сложилась в очертания потолка, а на переднем плане красовалось вытянутое лицо с идеальными углами нижней челюсти. Якко зажмурился и вновь посмотрел на пятно. Точно, Сэншу!
– Чего тебе? – буркнул Якко, пытаясь перевернуться на другой бок. – Не видишь, у клоуна была насыщенная вечерняя программа! Нужен отдых.
– У тебя полно времени на отдых. Впереди. – Сэншу растянул губы в улыбке и снова стал очаровашкой с музыкальных афиш. – Посиди с нами.
– А? – встрепенулся Якко.
Он подскочил и потер глаза. За столиком в центре зала сидели Джа и Эйхо; листая цветастый журнал, они негромко переговаривались. Перед ними на столе стояли блюдо паровых булочек и мелкий пакет с какими-то сладостями и еще – чашки. Якко скользнул по ним взглядом. Четыре. Их было четыре!
Якко посмотрел на Сэншу:
– Что, реально?
– Ну, ты же член нашей семьи. – Глаза Сэншу сияли красным и голубым – они стали совсем яркими, пронзительными, отчего Якко не смог сопротивляться, когда крепкие руки потянули его за локоть.
Он немного поколебался, прежде чем опуститься на стул. Эйхо повернул к нему журнал:
– Глядите, что намечается в столице. Фестиваль старинных вещей!
Якко помотал головой и беспомощно уцепился за Сэншу. Тот присел рядом с Джа и потянулся за булочкой.
– А что? Разве нам запрещено покидать город? Хотя бы на пару дней мы можем уехать.
– Тем более что нас четверо – как раз на одно купе. Не вызовем столько подозрений, сколько вызвали бы на сидячих местах. Особенно если Сэншу не будет без конца гонять в вагон-ресторан, – фыркнул Джа. Сэншу закатил глаза:
– Ну я, по крайней мере, не скупаю все сувениры, которые только увижу!
Джа возмущенно нахмурился, а после отвернулся и пригубил кофе.
Напиток был темным. Якко взглянул в стоящую перед ним чашку: в ней застыл молочный коричневый, и острая мордочка неизвестного зверя расплывалась все больше с каждой секундой.
– Ты не смотри, а пей! Я еще не научился, как надо, но это не повод морщить нос, – отрезал Джа.
Якко почувствовал, как к горлу подступает что-то. Спустя мгновение с его губ сорвался смешок. Затем еще и еще. Якко засмеялся от облегчения, сам не зная почему. А после похлопал себя по щекам и тоже схватил булочку.
– Нет, правее, говорю же тебе! – крикнул Камо. В его голосе слышалось раздражение; оно улетучилось секунду спустя, когда до него дошло, что у него и Муко «право» с разных сторон. – Ой! То есть левее! Левее немного, Муко-чан!
Стоявший поодаль Кэхаку покачал головой, отчего розовая пыльца, покрывавшая плотный шерстяной покров, осыпалась на пол. Она забилась между деревянных досок вместе с другим мелким сором, который здесь никогда не выметали.
– Говорю вам, проще его разобра… – Не успел Кэхаку закончить, как комод стукнулся ножкой о косяк и перевернулся в воздухе, слетая с натянутых нитей. Едва не пришибив Камо, он врезался углом в потертый пол. Изнутри раздался драматичный треск.
– Что там у вас? – крикнула Сотня откуда-то из дальней комнаты. Все трое замерли, как олени в свете фар, и переглянулись.
– Бежим? – спросил Муко.
– Она маленькая, но очень резвая. У нас нет шансов, – потея, ответил Камо.
– Давайте скажем, что это не мы, – прошептал Кэхаку; он прижался к стене, и остатки пыльцы размазались по гобелену.
– Тут больше никого нет!
– Ну тогда… о, скажем, что это Муири-чан! – Кэхаку указал на рыжую кошку, протиснувшуюся между ножек.
– Я иду! – вновь крикнула Сотня.
– Я буду на заднем дворе. – Муко махнул рукой и тут же исчез где-то снаружи.
– А я… разберу кладовку! – Кэхаку бочком отступил за бусы-шторы.
– Да что вы… –
