Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль
– Ничего нельзя доверить. – Появившаяся из-за поворота Сотня уперла руки в боки. Ну просто маленький злой подсвечник человеческого роста! – В качестве штрафа будешь две недели мыть посуду!
– Может, я лучше сделаю раскадровку газете…
– Не спорь со старшими! А то повышу штраф до трех недель! Но раскадровку тоже сделай. Нечего отлынивать!
Камо тяжело вздохнул и осел. С тетушкой шутки были плохи.
Овечка быстро поднялся по склону, каблуки его школьных туфель задорно стучали по каменистой кладке. Тяжелая сумка оттягивала плечо. Рофутонин, обтянутый тонкой бензиновой пленкой, примостился в самом углу скамейки под навесом. Его самого собственный запах немало беспокоил, что уж говорить про случайных прохожих… Неудачный день они выбрали. Он точно знал.
– Два билета, – сказал Овечка. – Я предъявлю их оба. Не беспокойся.
Он присел рядом; между ними устроился маленький радиоприемник. Из него лилась музыка. Рофутонин скосил на Овечку глаза. Его лицо оставалось неподвижным – как бы он ни силился разглядеть хотя бы толику брезгливости. Странно это было. Они немного помолчали: в теплом пылевом бризе, под неторопливую мелодию акустической гитары на границе солнечных лучей это ощущалось так уместно…
Овечка повернулся к Рофутонину:
– Ты воняешь. Но ничего страшного. Не заостряй внимание, ладно?
– Ладно. – Издав тихий, дурашливый смешок, Рофутонин подобрал полы влажного кимоно. Ткань потерлась сама о себя с противным шуршащим звуком. Овечка покачал головой и подвязал ему рукава.
Автобус прибыл на две минуты раньше.
Он высадил их за городом. Овечка перекинул сумку через голову и вытащил из нее секатор. Им пришлось брести по буеракам, оврагам и трухлявому бурелому. Срезать ветки орешника и низкие кусты с черными ягодами. Овечке такая среда казалась совсем родной – Рофутонин видел это, считывал по мимолетному изменению в рисунке губ и блеску в глазах.
В чаще была своя музыка: пение птиц и жужжание цикад.
Дорога осталась позади; изредка по ней проносились грузовики: их тяжелую поступь можно было узнать по гулу множества колес, как узнавались и мотоциклисты по стремительному шелесту шин. Все они – мотоциклисты – были для Рофутонина самим Эйхо: каждый из них, в тяжелой кожаной куртке и с останками шмелей на шлеме, вызывал в нем маленький проблеск любви.
Овечка то и дело щелкал секатором. Рофутонин стремительно нагонял его. Им приходилось забираться на поваленные стволы и подниматься по корням, красться, вновь и вновь освобождая кимоно от очередной кустарничьей хватки. Увы, идти по шоссе было нельзя.
Никто не должен был видеть их.
Вскоре показался первый сетчатый забор. Идти вдоль него было легче.
Он ждал их на отдалении, присев на один из широких металлических контейнеров с пометкой «огнеопасно». Он был совсем юным, гораздо моложе Овечки. Глубокие карие глаза глядели с озорством из-под золотистой челки. Деловой костюм, в который он был облачен, делал его совершенно несуразным, будто малыш из детского сада пародировал отца-бизнесмена. В руках он держал планшетку с пухлой стопкой листов.
Увидев Овечку и Рофутонина, он ловко спрыгнул и пошагал навстречу.
– Джентльмены. С Овечкой-саном мы уже знакомы. – Он повернулся к Рофутонину: – Мое имя Канйо. Рад приветствовать вас в нашей обители… – он взглянул на Овечку – …снова.
Овечка огляделся. За сетчатым забором располагалось несколько низких зданий, а следом за ними – целый научный центр, где ему уже приходилось бывать. Теперь здесь было совсем мало людей: никто не сбивал подошвы о каменные парапеты и не терял на ходу бесконечные листы отчетов.
– Ты не привел с собой людей. Почему?
Канйо пожал плечами:
– Они ничего не понимают. Боятся напортачить сильнее. Ваши дружки здорово их подставили.
– Ничего они… – возразил было Рофутонин, но Овечка прервал его жестом.
– Ясно. Что они сказали о предложении?
– Сказали мне разобраться. Я разобрался. Хорошая инициатива. Можно было бы выбить под это немного бюджетных денег, когда восстановим концертный зал. – Канйо улыбнулся.
Овечка чуть нахмурился, а после вскинул брови. Канйо с интересом отметил эту перемену: он шагнул ближе, заложив руки за спину, и заглянул в его лицо.
– Узнал что-то интересное?
– Бюджетных средств хватит… – Овечка нахмурился: от него точно ускользал какой-то важный смысл в словах Канйо. – На реставрацию чего-то большого. Несколько миль от южной границы…
Канйо взялся за планшетку обеими руками и начал переворачивать листы.
– Принято, – постановил он. – Я немедленно займусь оформлением. Останетесь на утренний чай?
Овечка и Рофутонин переглянулись. Затем Овечка кивнул.
Гэндацу вывернул сопло конфорки и перелил молоко из турки в супницу. Стены, что окружали его, были серыми и сырыми. Кроме непосредственно плиты и табурета, на котором стояла алюминиевая супница, ничего здесь и не было. Даже дверей.
Из соседней комнаты тянулся запах растительного масла и растворителя. Его перебивал сладковатый запах пенки, собравшейся у краев. Сняв ее, Гэндацу замер, пытаясь сообразить, как ее утилизировать.
Он вышел к остальным и остановился у разбитого окна. Не было сидушки, да что там – изрытый прямоугольниками пол состоял из голого бетона. Длинные черви-провода неподвижно притаились, прижавшись к стенкам. Окадзаки-сан сидел на собственной сложенной втрое кофте у дальней стены. В метре от него, в центре комнаты, сидела эта странная девушка – Гоюмэ.
О Гоюмэ Гэндацу почти ничего и не знал: ни она, ни Окадзаки болтливостью не отличались, на вопросы отвечали уклончиво, а то и вовсе цитировали всякие разные писания.
Никакого понятия о приличиях!
Рядом с девушкой стояла табуретка, а на ней раскинулась целая бардачная поляна красок. Перед ней располагался мольберт – он стоял спиной к Гэндацу. На уголках блестящего холста играли блики: они, преломляясь, проникали в комнату сквозь оконные трещины.
Гоюмэ не шевелилась. Окадзаки, казалось, дремал. Гэндацу прошел к низкому столику у стены. Опустил на него супницу. Ложки не было. Если так подумать, проще сказать, что у них было.
– Ну как, выходит? – спросил Гэндацу шепотом, не решаясь взглянуть на картину.
Гоюмэ не ответила ему, только цвета, которыми она сама была раскрашена, стали ярче.
– Что я тебе говорил насчет помощи? – не открывая глаз, пробормотал Окадзаки.
– Лучшая помощь – немешание, – уныло ответил Гэндацу. – Но я не понимаю…
Гоюмэ обернулась: ее лицо было мягким, круглым, и все же что-то в ее виде смущало Гэндацу. Будто верхний слой ее кожи состоял из прозрачного пластика с цветным срезом.
– Окадзаки-сан считает, что из-за моей природы я могу лишь отражать. – Бездонные, ангельские глаза смотрели Гэндацу прямо в душу. Рядом с ней и Окадзаки он ощущал себя крошечной
