Фантастика 2026-72 - Даниил Сергеевич Калинин
Низкий лучик солнца впился пиявкой в глаз атамана, и Ивашка пробудился. На краю лавки в ногах валялся здоровущий дурновский котяра. Прижал жопой край одеяла, яростно шипел на каждый пинок атамановой ноги, даже лапой бил в ответ, но не уходил.
Сон дурной.
«Или вещий?»
За ночь Артемий-Ивашка совершенно не выспался, всё тело болело — ни сил, ни желания вставать.
«Вот и не буду» — решил Злой Дед, повелел принести ему хлеба со сбитнем прямо в светёлку и так и не вылез наружу до самого вечера.
Дни потянулись тоскливые и однообразные. Да ещё и дожди зарядили: видать, последние в уходящую осень. Ледяные, промозглые. Хучь, вообще не вылазь из своей «берлоги».
Однако ж, пришлось. На шестой день чужаки таки появились.
Острог Албазинский стоит на ровном, открытом месте. Видно далече. Вот и конных на башне заприметили сильно загодя. Дозорные тут же принялись поднимать местное воеводство. Вытащили и Ивашку Иванова сына. С хрустом в коленях поднялся он на стену, а ему уже тычут в закатную сторону.
Мутный глаз стал у драконовского воеводы, но вдаль ещё смотрел сносно. На море то было удобно, вот и ныне сгодилось. Вдали, недалече от леса, переминалось с дюжину всадников.
— Ну, вот, а говорили, что конных у них нема…
Кто это были такие, какого племени — вовсе не понять. И не только ему, старику полуслепому. Но времечко шло, а к тем конным из-за края земного выходила всё новая подмога. Верховых более не было — всё пешцы. Зато крепкие, ладные. И главное — много их. Десятки, сотни, сотни!
Москва пришла.
Дёмка Дурнов стоял рядом мрачный, как зимняя полуночь. Он не боялся, но по всему было видать, что парень больше готов не вытаскивать себя (и всех опричь) из кучи конского навоза, а идти на врага и погибать аки мученик. Нет, не подходил Демид Ляксаныч на место Большака. Хороший он парень, славный. На отца своего мало похож, а тот тоже не подарок был. Но что-то в Дурнове ималось… Непостижимое. Что помогало ему искать пути нехоженные.
«Правда, всё одно — сгинул…».
Жидковат Демид. Нет, худое слово. Он крепкий, он не отступит. И он чтит наследие отца, трудится кажен день. Но не по его плечам власть. Ни речь сказать, ни человека нужного приманить, ни схитрить ради общего дела.
«О! Вот этим Дёмка в отца!.. А ныне. Ныне, кажись, хитрить боле всего надобно».
Весь западный край заполняло московское войско — Ивашка уже не сомневался. Вон и прапоры стало видно. Большой явно полковой — широкий, с косым углом. Но имелись и поменьше. Ещё и вдали что-то мелькало.
— Демид Ляксаныч, твои очи годы не истаскали еще. Глянь-ко, что у них на прапоре такое полощется?
— Да я и сам не пойму, Иван Иваныч. Навроде человек, а навроде и конь. Или… Будто, человека с конем слепили!
— Дивно, однако, — хихикнул старый атаман, чтобы насмешкой подбодрить прочее сникшее воеводство.
Чужаки (то бишь, московиты) не спешили. Людишки ихнего войска подходили долго, неспешно. Покуда задние тащились, передовые уже начинали обустраивать лагерь — где-то в версте от Албазина. Мимо не пройдут… До самой темноты все, кто торчал на острожной стене, старательно считали врага. Вышло у всех врозь: кто и тыщу не наскрёб, а кто все полторы.
— Но там явно не все воины, — утешал своих князь Исиней. — Я и баб, кажись, видел.
— «Кажись»! — ядовито поддел его Злой Дед. — Большак, командуй-ка нам спать иттить. Задом чую, опосля уже может и не доведется…
— Типун тебе на язык, старый! — мрачно рыкнул рослый пятидесятник Мартын. На звание атамана с далеких краёв, до которых тыщи верст, ему было плевать.
Но спать пошли все.
А утром соседи незваные разбудили острог с ранья. Шум, грохот, посвисты, какие-то многоглотные выкрики… Уж на что ногам неможилось, а Артемий-Ивашка наскоро обул сапоги и заспешил на стену, придерживая поясницу и сквозь зубы костеря и чёрта, и бога.
Хвала обоим, приступа не было. Московиты сидели в своем переполненном лагере, громыхали в барабаны… в бубны, наверное. И орали! А потом, наскоро возведенная засека раздвинулась — и все албазинские защитники узрели диво дивное! Прямо из лагеря началось яркое шествие, ровно, крестный ход, каковые Злой Дед по московской юности помнил.
Впереди всех шёл на редкость разряженный мужик с ещё более изукрашенной палкой. Виду он был столь дивного, что драконовский атаман даже усомнился: а точно ли это московиты? Следом вели шесть коней в попонах ярких и разноцветных. Лошадки те (явно у орочонов или бурят умыкнутые) были и при седлах, и пистолях в чехлах; упряжь вся серебром украшена. Затем какие-то мальчишки, а вот после уже цельный отряд воинов. Восемь шеренг, идут ряд в ряд. У половины — пики вострые, подлиннее местных пальм, у другой половины — пищали кремнёвые. И идут все так ладно, так стройно! И смотрятся гордо, даже вновь набухающий дождик их никак не смущает.
Ох, непривычно выглядели те воины. И кафтаны не стрелецкие, и прибор воинский непривычен. Хотя, и наёмниками немецкими Ивашка их не назвал бы. Лица бородатые, да и вообще.
«Видно, сильно изменилась воинская наука на Москве» — с нехорошим предчувствием вздохнул атаман.
За отрядом шли ещё какие-то люди, судя по одёже — явно в званиях. У некоторых — странные бердыши, каковых Артемий-Ивашка и не видал ни разу. Опосля тянулись шесть барабанщиков, а за ними вдвое больше людишек с сиповками — вот последние и пищали на тех сиповках премерзостно. И барабаны грохотали. И воины что-то слитно выкрикивали.
На стене все от шествия глаз оторвать не могли.
Дивное шествие замерло где-то в двух сотнях шагов от ворот острога — на самой широкой улочке посада. Встали прямо в грязи, которую старательно напитывали многодневные дожди.
— Похоже, говорить хотят, — повернулся к остальным Исиней.
— Ну, значит, поговорим, — Дёмка Дурнов повёл покатыми плечами и повернулся уже кликать своих людей.
— Нет!
Артемий-Ивашка выкрикнул почти нечаянно. С самого утра ему было как-то тошно. И на воинство это петушиное тоже тошно смотреть. Дурацкий чёрт из сна ещё вспомнился с его угрозами прибрать старого атамана.
«Гнилопень! Врос своими корнями! Инда тщишься удержаться? Укрыться хочешь?» — так и звенело в его голове.
«Ох, приберут» — с нехорошим предчувствием смотрел на странных московитов
