Позывной: "Дагдар" - Артём Март
Я не успел даже дёрнуться.
Рядом со мной автомат Горохова заговорил длинной, злой очередью. Он стрелял лёжа, почти не целясь, просто посылая пули туда, где на дороге застыли две человеческие фигуры.
Я видел, как они падали. Первым — Седой. Он просто сложился пополам и рухнул лицом в пыль. За ним — молодой душман.
Не успел я крикнуть, как всё закрутилось. Дувалы через дорогу разразились дульными вспышками и автоматным треском. Спустя секунду слева и справа застрочили автоматы гороховцев.
Клещ стрелял короткими, сфокусированными на какой-то только ему известной цели очередями. Кочубей — бил длинными, почти не целясь. Даже Пихта, всегда спокойный, молчаливый, всаживал пули в темноту, откуда донёсся тот роковой выстрел.
А потом слева, с возвышенности, где стояли БТРы, ударил КПВТ. Трассеры огненными прочерками прошили кишлак, взметая пыль, щебень, разваливая дувалы, словно те были сделаны из сырого песка. В свете снарядов я успел увидеть, как мечутся за дувалами тени, как кто-то падает, кто-то пытается бежать.
— Прекратить огонь! — орал я, но меня никто не слышал. Голос просто тонул в усиливавшемся гуле завязавшегося огневого боя.
Я рванулся к Горохову. Схватил его за ствол автомата, дёрнул на себя с такой силой, что он выпустил оружие. Мы сцепились. Он схватил меня за одежду. Замычал, пытался вернуть оружие, но я держал его мёртвой хваткой.
— Всем прекратить огонь! — закричал я что есть силы, когда моё лицо оказалось в сантиметре от его перекошенной морды. — Это приказ!
Постепенно стрельба стихала. Короткие очереди сменились одиночными, потом редкими щелчками, а потом наступила тишина.
Я оттолкнул Горохова. Прислушался. С противоположной стороны не стреляли. Видимо, стрелять было уже некому. Тогда я поднялся. Вслед за мной из укрытия принялись подниматься остальные бойцы. Выглядели они так, будто сами не поняли, что сейчас произошло.
На дороге лежали тела. Два тела. Седой — ничком, второй — на спине, раскинув руки. Горохов поднялся рядом. Лицо у него было перепачкано пылью, глаза горели безумным огнём, губы кривились от злости.
Я без слов шагнул к нему, схватил за грудки. Пальцы вцепились в мокрую от пота ткань.
— Я приказал не стрелять… — холодным, стальным голосом проговорил я. — Ты убил языка… Ты это понимаешь?..
— Это была уловка! — Горохов вырвался, отступил на шаг. — Ты что, не слышал? Выстрел с их стороны! Сигнал! Они хотели напасть!
— Я слышал выстрел. — Я ткнул пальцем в сторону кишлака. — Один выстрел… Случайный… У кого-то нервы сдали, а ты положил всех… И знаешь, что это значит?
Горохов не ответил. Только заносчиво приподнял подбородок.
— Что все наши, кто погиб сегодня, погибли напрасно. Мы потеряли языка, который нужен был КГБ.
Горохов молчал. Только смотрел на меня — и в этом взгляде было что-то новое. Злоба в его глазах смешалась с каким-то извращённым осознанием… и разочарованием.
— Я думал, ты свой, Селихов, — сказал он напористо. — Я думал, ты настоящий. А ты… ты как они. Как все эти офицеры. Боишься воевать как надо. Боишься кровь проливать.
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается холодная, тяжёлая волна. Нет, не волна злости. Это была усталость. Бесконечная усталость от всего этого.
— Я пролил много, очень много крови, Горохов. Столько, что тебе и не снилось, — проговорил я холодно. — И знаешь, что я понял?
Он молчал, но грудь его широко раздавалась от каждого вдоха. Злого, нервного. Клокочущего в его глотке.
— Что я не хочу проливать её зря, — добавил я и отвернулся. — Не важно, насколько ты хороший солдат, Дима. Одна-единственная ошибка может перечеркнуть всё. И сегодня ты совершил именно такую.
Он смотрел на меня. Секунду. Две. В глазах его что-то менялось — разочарование сменялось настоящей, неприкрытой ненавистью, ненависть — отчаянием. А потом Горохов зарычал, протяжно, злобно, словно раненый зверь. И бросился на меня.
Глава 4
Кулак ударил в челюсть. Я не успел уклониться — только голову дёрнул, смягчая удар. В глазах потемнело, во рту стало солоно. Мы сцепились. упали с обочины дороги покатились по насыпи, поднимая пыль, матерясь, хрипя, пытаясь достать друг друга, пока не оказались в самом низу пригорка.
Кто-то кричал. Кто-то кинулся за нами, чтобы разнять. Но мне было уже всё равно.
В голове стучало только одно: языка больше нет. И всё, что осталось сейчас — это драться с этим бешеным псом в темноте, под завывание ветра и треск догорающей брони.
— Горохов, твою мать! — крикнул кто-то сзади.
Второй удар пришёлся в корпус, под рёбра. Тяжёлый, со всей дури. Я стиснул зубы, преодолевая боль, но в этот момент Горохов оказался сверху. Принялся колотить куда придётся. Я сгруппировался, подняв локти, стараясь принимать удары на предплечья и защищая голову. От него разило потом, злобой и пороховой гарью. Глаза его, бешеные, белые в темноте, горели диким огнём.
— Сука! — орал он, пытаясь пробить мою защиту. — Я думал, ты свой! Свой, мля!
Он замешкался. Я перехватил его руку, рванул на себя, одновременно напряг пресс, словно тот был стальной пружиной. Подался ему навстречу. А потом почувствовал такой удар, что в голове загудело. А за ним раздался хруст и сдавленный стон. Это мой лоб со всей силой, что я смог собрать, врезался в лицо Горохову. Он, всё ещё сидя на мне, отпрянул, схватился за губы. Весь сжался. Замычал от боли.
— Димон! — орал кто-то рядом. — Димон, хватит!
— Ты с ума сошёл!
А потом на нас навалились сразу несколько человек.
Я видел, как чьи-то руки вцепились Горохову в плечи, в бёдра. Горохова стаскивали с меня — он упирался, брыкался, матерился так, что, казалось, стены кишлака должны были осыпаться от этой брани.
— Хватит! — голос Пихты, неожиданно громкий. — Хватит, Димон, успокойся!
— Пусти, Пихта! Пусти, кому сказал! — неразборчиво орал Горохов и рвался из рук Штыка и Пихты, которые держали его за локти. Лицо у него было красное, перекошенное, губы лопнули. Зубы в темноте стали чёрными от крови, как и вся нижняя часть лица.
Ко мне подскочили Кочубей и Клещ. Кочубей схватил меня за плечо — молча, но крепко, будто боялся, что я встану и пойду добивать Горохова. Клещ, напротив, тараторил испуганно:
— Товарищ прапорщик, да вы чего? Да не надо! Всё же нормально! Ну, поцапались, с кем не бывает⁈
Когда я принялся подниматься, утирая кровь, что сочилась из разрезов на лбу, оставленных гороховскими зубами, то почувствовал, как бойцы поддерживают меня.
— Пустите, — сказал я хрипло. — Пусти, Кочубей. Всё.
