Позывной: "Дагдар" - Артём Март
— Тебя надо было убить ещё там, на дороге, — прошипел Юнус ему в лицо. — Вместе с твоими хозяевами-шурави. Из-за тебя всё это! Из-за таких, как ты, которые предпочитают плен и рабство смерти настоящего моджахеда!
— Может быть, — старик не отводил взгляда. — Но сейчас не во мне дело. Послушай своих людей. Они правду говорят. Жизнь дороже смерти.
Юнус оттолкнул его. Старик ударился о стену дома, закашлялся.
В тишине, которая снова повисла в этой тесной нише — между дувалами и заброшенными домами, было слышно только его хриплое дыхание да всхлипывания Фархада.
Юнус отошёл к стене. Прислонился лбом к холодной глине. Закрыл глаза.
Он вспомнил отца. Как тот уходил в горы. Как мать плакала по ночам, думая, что дети её не слышат. Как отец не вернулся. И как потом в кишлак вернулся старый пастух Зуллаб. И сказал, что он убит. Помнил, как по Чачи-Абу потянулись слухи, что его убили душманы, с которыми он поссорился из-за добычи. Тогда Юнус не верил им. Этим слухам.
Но сейчас, после того как он увидел мощь советских машин, неприятное сомнение принялось грызть его душу. А вдруг отец умер не за веру? Не за свободу? Вдруг он умер из-за денег? Вдруг он ушёл, чтобы грабить и убивать, потому что понимал собственное бессилие перед крепкой армией чужаков?
Юнус открыл глаза. Повернулся к своим.
Они смотрели на него. Ждали.
— Мы выйдем, — сказал Юнус, стараясь не дрогнуть голосом. — Отдадим пленных.
Рашид выдохнул. Фархад поднял голову, и лицо его, мокрое от слёз, вдруг осветилось чем-то похожим на облегчение.
— Я сам поговорю с их командиром, — добавил Юнус. — Если они нас обманут…
— Если обманут, мы всё равно умрём, — перебил Рашид. — Но если нет… Мы хотя бы попытаемся выжить. Что нам остаётся?
Юнус кивнул. Медленно, будто через силу.
Он подошёл к проёму, где раньше была дверь, и крикнул в темноту. Голос сорвался, пришлось повторить.
— Эй, шурави! — крикнул он. — Мы согласны!
И в этот момент, когда слова уже вылетели и назад их было не вернуть, он почувствовал, как по щеке скатилась одна-единственная слеза. Он решил, что не плачет — просто глаза защипало от дыма и усталости. Он вытер слезу рукавом быстро, чтобы никто не увидел.
* * *
Из темноты снова донеслись голоса. Бижоев слушал, напряжённо вглядываясь туда, где за дувалами затаились духи, и лицо у него делалось всё более растерянным.
— Товарищ прапорщик, — обернулся он ко мне. — Они согласны. Но говорят — выходить будут по двое. С оружием. Остальные останутся прикрывать. Если мы их тронем — те будут стрелять.
Я почувствовал, как Горохов напрягся. Как что-то забормотал себе под нос.
— Спроси, — начал я, — сколько их?
Бижоев перевёл. С той стороны, немного повременив, снова зазвучал приглушённый, злой голос.
— Он спрашивает, — обернулся ко мне Бижоев, — зачем нам знать?
— Скажи, — я и бровью не повёл, — что от этого зависит, пойдём мы на их условия или нет.
Бижоев спросил. Некоторое время переговаривался с душманом.
— Говорит, — наконец сказал мне Бижоев, — их всего девять человек. Плюс двое раненых. И ещё… — Бижоев замялся, отвёл глаза.
— Что ещё он сказал? — спросил я строго.
— Говорит… — выдохнул наконец Бижоев, — говорит, что у них только один пленный живой. Второй, молодой, получил шальную пулю, когда они сожгли БТР. И умер несколько часов назад.
Я нахмурился. Потом ненадолго задумался, складывая в голове два и два.
— Ладно, — кивнул я наконец. — Пускай выходят по двое. Но без оружия. А ещё — тщательно исполняют наши приказания. Не то — начнём стрелять. В первой группе пусть идёт пленный. Передавай.
Бижоев перевёл. На этот раз ответ пришёл быстрее. Юнус согласился. Видимо, понял наконец, что выбора у него нет.
Я поднёс гарнитуру к губам:
— Рубин-1, они выходят. Пойдут группами по два человека. Скажи второму отделению, пусть готовятся принимать пленных. В случае чего — работаем по плану.
— Понял, Рубин-2, — отозвался Зайцев. — Пулемёты наготове. Если что — накроем.
Минута тянулась бесконечно. Некоторое время мы с Юнусом ещё согласовывали нюансы, вроде того, где именно они будут переходить дорогу, чтобы подбитая бронемашина нам не мешала. Потом я переместил первое стрелковое на новое место, так, чтобы последний боец нашей стрелковой цепи оказался в пяти метрах от БТР, а я сам — прямо напротив того места, где пойдут духи.
Судя по мелькавшим между дувалами теням, они тоже перемещались для перехода. Занимали новые позиции. Это же подтвердил и мрачный, как туча, Горохов, когда я приказал ему понаблюдать за духами в ночник.
На нашей позиции стояла неудобная, напряжённая тишина. Казалось, я слышал, как кто-то из бойцов поскрипывает зубами. Как хрустят чьи-то суставы пальцев, когда он покрепче сжимает приготовленный к стрельбе автомат в руках.
Горохов рядом молчал. С того момента, как духи согласились выйти, говорил редко и только по делу. Однако тон его оставался дерзким, голос — злым.
— Дима, — сказал я тихо, не оборачиваясь. — Только без глупостей. Ясно?
Он не ответил. Только засопел.
Из-за дувала начали появляться фигуры.
Первым шёл Седой — Абдул-Вахид. Я узнал его по походке, по фигуре и опущенным, усталым плечам. Руки у него были за головой, голова опущена. За ним следовал первый душман. Он был худ, узкоплеч. И, судя по ещё не тронутой тяжёлым трудом ровной осанке — молод. Очень молод.
Они шли медленно. Очень медленно. Каждый шаг давался им с трудом — то ли от страха, то ли от усталости. Свет догорающего БТР выхватывал их из темноты по частям: сначала лица — усталое и равнодушное Седого и с расширенными от ужаса глазами — молодого духа. Потом руки, заведённые за голову, напряжённые. Потом ноги, двигающиеся тяжело, неловко, как у людей, которых ведут на плаху.
Я смотрел на них и ждал. Ждал, не выкинет ли кто-нибудь из душманов какую-нибудь глупость: не потянется ли за гранатой, припрятанной за пазухой. Не попытается ли схватиться за припрятанный заранее пистолет.
Но, по всей видимости, подвоха, которого мы ожидали, не было.
Они прошли половину пути. Принялись подниматься на дорогу. Я уже мог лучше рассмотреть лицо Седого — осунувшееся, с запёкшейся кровью на губах и скулах, с глазами, которые смотрели куда-то сквозь меня.
И тут грохнуло.
Выстрел — резкий, сухой, одиночный. За одним из дувалов мелькнула дульная вспышка. Стрелял кто-то из духов. Я даже
